/^Ѵйр^г Х: 269 щЕдриеъ. 270 татъ достигну тъ. А если, анализируя свое впеч атлѣніе, оглянемся на нихъ, на эти способы и пріемы, то уже, конечно, не попрекнемъ автора за ихъ наглядную несообразность. Нельзя, нанротивъ, не залюбоваться этими мощными скачками отъ дѣйствительности, вмѣщающейся въ пирогѣ съ капустой, къ фантазіи, обагряющей руки Молчалина, отъ комическихъ подробностей житія Молчалина къ несознаваемому имъ самимъ ужасу его обычныхъ занятій. Въ этомъ и въ другихъ подобныхъ случаяхъ изумительна въ особенности легкость, съ которою талантъ Салтыкова, презирая препоны утвержденныхъ формъ словесности, переходитъ отъ одной изъ нихъ къ другой, отъ безпощаднаго реализма къ вершинамъ фантазіи, отъ ядовитой насмѣшки къ страстной лирикѣ. Вы не видите при этомъ никакихъ усилій автора, никакихъ слѣдовъ натуги, старанія; это чисто стихійное, самопроизвольное радужное сверканіе таланта, рѣзко выдѣляющее Салтыкова изъ среды нашихъ болыпихъ писателей. При всѣхъ своихъ разнообразныхъ достоинствахъ, ни одинъ изъ нихъ не обладаетъ тою спеціальною силою и гибкостью таланта, которою обусловливается эта черта. Формалисты назовутъ ее, можетъ быть, распущенностью, безпорядочностью,невыдержанностыо стиля. Ну, и Богъ съ ними. Есть во всякомъ случаѣ у Салтыкова и такія произведенія, которыя даже самый узколобый изъ формалистовъ найдетъ безупречными въсмыслѣ выдержанности стиля. Таковы, скажемъ для примѣра, очерки, вошедгпіе въ составъ „Мелочей жизни", таково „Больное мѣсто", почти всѣ сказки, такова, за вычетомъ нѣкоторыхъ отступленій, Головлевская хроника. Все это—перлы въ своемъ родѣ, поражающіе яркою жизненностью образовъ, смѣлостыо и спокойною увѣренностью общихъ очертаній и вмѣстѣ съ тѣмъ тонкостью отдѣлки подробностей. Что касается послѣднихъ, то я напомню только пейзажи въ „Еонягѣ" и въ „Христовой ночи". По основнымъ задачамъ всей своей дѣятельности, цѣликомъ посвященной общественной жизни, Салтыковъ не могъ придавать пейзажу того значенія, которое оеъ имѣетъ для романистовъ и поэтовъ. И тѣмъ не менѣе, перечтите „Конягу" и „Христову ночь", и вы увидите, что имѣющіеся тамъ пейзажи должны быть поставлены рядомъ съ лучшими произведеніями этого рода. Перехожу къ перлу изъ перловъ—къ „Господамъ Головлевымъ". Фигура Іудушки, совмѣщающая въ себѣ столько комическихъ чертъ и въ то же время полная глубокаго трагизма, принадлежитъ къ числу тѣхъ, которыя живутъ вѣка. Вы ясно видите этого словоточиваго „кровопивушку", слышите его голосъ, ощущаете непріятность его нрикосновенія и, вмѣстѣ съ его сыномъ, племянницей, Евпраксеюшкой, милымъ другомъ-маменькой, брезгливо и страшливо содрогаетесь. Но удивительное дѣло: вы понимаете, что Анненька должна была бѣжать отъ той невыносимой скуки и страха, которые распространяетъ вокругъ себя Іудушка, и могла вернуться подъ его постылый кровъ только въ конецъ одуренная пьяною жизнью; вы понимаете, что и сынъ Іудушки, и Евпраксеюшка, и милый другъ-маменька должны сторониться отъ общенія съ нимъ; вы чувствуете, наконецъ, что и сами вы, встрѣтившись съ этой фигурой въ жизни, ни на единую минуту не пожелали бы продолжить эту встрѣчу. А вотъ въ художественномъ воспроизведеніи вы отъ Іудушки оторваться не можете, хотя и переживаете съ другими дѣйствующими лицами ихъ тоску и страхъ. Въ этомъ и состоитъ чудесная тайна истинно-художественнаго произведенія: властная воля великаго художника плѣнила васъ, приковала ваше вниманіе къ явленію, мимо котораго вы, свободный отъ чаръ геніальнаго творчества, постарались бы пробѣжать какъ можно скорѣе. Эффектъ этотъ достигается иногда и совершенно заурядными писателями, но, во-нервыхъ, въ совсѣмъ другомъ кругѣ читателей, а, во-вторыхъ, не силою таланта, а чисто внѣшнимъ образомъ, нагроможденіемъ кричащихъ подробностей въ самой фабулѣ. Тутъ мы имѣемъ дѣло не съ чарованіемъ искусства, а съ тою странною притягательною силою, которую для многихъ людей имѣютъ кровь, опасность, уголовщина, съ тою странною силою, которая сгоняетъ толпы зрителей на головоломныя представленія акробатовъ, бои быковъ, па уличныя драки и площадные скандалы. Любители этого рода зрѣлиш,ъ найдутъ „Господъ Головлевыхъ" слишкомъ прѣснымъ нроизведеніемъ. Тутъ и фабулы-то почти никакой нѣтъ. Пожалуй, есть она въ видѣ матеріала, зародыша, и заурядный писатель могъбыизвлечь много головокружительныхъ эффектовъ, напримѣръ, изъ трагической развязки жизни обоихъ сыновей Іудушки, но у Щедрина обѣ эти развязки происходятъ за кулисами. Съ другой стороны, самыя потрясающія страницы Головлевской хроники. посвящены необыкновенно простымъ, въ смыслѣ обыденности, вещамъ. Рожденіе незаконнаго сына и отправка его въ воспитательный домъ, —Господи! да вѣдь это каждый день совершается, не попадая даже въ полицейскую хронику наравнѣ съ кражей, пожаромъ, паденіемъ изъ третьяго этажа, и проч. Дрянной старикашка пьетъ съ пле-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4