267 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСВАГО. 268 теперь, когда на нихъ самихъ надвигается та бѣда, которую они кругомъ себя сѣяли, какъ легко, какъ, не скажу законно, но по крайней, мѣрѣ естественнобыло бы злорадное торжество. Но ни единой чертыглумленія не нозволилъ себѣ сатирикъ. Передъ вами одна изъ самыхъ страшныхъ драмъ, какія только могутъ быть созданы фантазіей и дѣйствительностью, и въ виду глубины ея стушевываетсяполитическая, если можно такъ выразиться, вражда автора къ старикамъ Разумову и Молчалину. „Разушовъ думалъ, что сынъ—утѣха, а ішшло, что оаъ просіяніе. Какиыъ-то проклятымъ образоыъ иереилелнеь эти два совсѣмъ несовмѣстныя понятія; и вѣтт. воііыожпостіі распутать нхъ. И утѣха и просіяніе —какой адъ. Ахъ, нѣтъ, нѣтъ! УтЬха, утѣха, утѣха! Слышишь ли ты это, Степа? Подсказываетъ ли тебѣ сердце, что какое бы громадное несчастіе ни придавило тебя, это же самое несчастіе во сто кратъ, въ тысячу кратъ тяжелѣйшішъ молотом, нрпдавптъ бевпомощпуто голову твоего отца! Нѣтъ у этого отца ни настоящаго, ни будущаго, нѣтъ даже прошлаго, но вѣдь и въ этомъ человѣкѣ-обрывкѣ трепещетъ сердце... Тобой полно это сердце, тобой, однимъ тобой!" Я опять напоминаю читателю, что съ точки зрѣнія Салтыкова Разумовъ есть злодѣй, хотя и безсознательный. Но во имя лютой скорби, нереживаемой этимъ злодѣемъ, великій художникъ, ни въ чемъ не нзмѣняя себѣ, своимъ убѣжденіямъ, срастается съ его душой и шагъ за шагомъ переживаетъ вмѣстѣ съ нимъ всю драму. Это „глумленіе", „балагурство"?! Если бы Салтыковъ написалъ въ этомъ родѣ только „Вольное мѣсто", такъ и то унрекъ въ балагурствѣ былъ бы безсмнсленнѣйшей изъ клеветъ, которая самасобой обрушивается позоромъ на головы клеветниковъ. А сверкающая слезами рѣчь Крамольникова въ „Снѣ въ лѣтнюю ночь"? А трагическаяфигура Іудушки и въ особенностиконецъего и „племяннушки" Анненьки? Надо быть очень веселымъ человѣкомъ, чтобы читать эти страницы безъ содроганія, и очень неумнымъ человѣкомъ, чтобы увидать тутъ глумленіе. А „Мелочи жизни", насквозь нропикнутыя грустью о погибающихъ въ проклятомъ болотѣ человѣческихъ жизняхъ? А „Христова ночь" и другія сказки? А страстныя рѣчи въ честь и въ защиту литературы, которыя мы видѣли въ первой главѣ? Талантъ Салтыкова представляетъсобою сумму очень многихъи очень разнородныхъ слагаемыхъ. Бываютъ таланты яркіе, сильные, но, такъ сказать, одпоцвѣтные. Талантъ Салтыкова я бы назвалърадужнымъ, и переливы этой блистательной радуги составляютъ столько же прекрасное, сколько и рѣдкое въ литературѣ зрѣлище. Что касается формы въ смыслѣ рубрикъ, на которыя теорія дѣлитъ художественныя произведенія, то Салтыковъ обращался съ ними вполнѣ безцеремонно, подчиняя ихъ основной струѣ своего творчества. Можно бы было, напримѣръ, сказать, судя по „Драматическимъ сценамъ" въ „Губернскихъ очеркахъ" и „Недавнимъ комедіямъ" въ „Сатирахъ въ прозѣ", что драматическаяформа не давалась Щедрину. Можетъ быть оно такъ и есть въ самомъдѣлѣ. Можетъ быть Щедринъ органически не могъ настолько отодвинуть свое личное чувство за кулисы, насколько это требуется самыми условіями драмы. Но онъ и не смотрѣлъ никогдана „сцены" „Губернскихъ очерковъ" и „комедіи" „Сатиръ въ прозѣ", какъ на драматическія произведенія; да и никто на нихъ такъ не смотритъ. Еще бы къ діалогу „мальчика въ штанахъ" и „мальчика безъ штановъ", или къ разговору Свиньи съ Правдой, или къ „Драмѣ въ капшнскомъокружномъ судѣ" (въ „Современной идилліи") предъявлять требованія, какимъ должно удовлетворять драматическоепроизведете! Эти дмсда-драматическіе наброски удовлетворяютъ совсѣмъ другимъ требованіямъ, художественнымъже, но стоящимъвнѣ всякой связи съ дѣленіемъ словесности па роды и виды. Салтыковъ утилизировалъвсѣ эти роды и виды, но тасовалъ ихъ, какъ колоду картъ, то, напримѣръ, въ „Современной идилліи", перебивая комическій разсказъ страстнымъ стихотвореніемъ въ прозѣ „Властитель думъ", то иллюстрируя публицистикудіалогомъ„Свиньисъправдой", то, наоборотъ, обрывая художественный разсказъ публицистической экскурсіей, то неожиданно вводя струю сказочнойфантастики въ реальнѣйшее изъ реальныхъ описаній. Припомнимъ, для образчика, маленькую, всего въ нѣсколько строкъ, но истинно поразительную сцену, которую я уже приводилъ въ главѣ „Вѣра въ будущее". Молчалинъ, возвратившись, съ обагренными безсознательнымъ преступленіемъ руками, домой, этими самыми руками спокойнорѣжетъ пирогъсъ капустой; авторъ указываетъ ему наруки; „я вымылъ-съ", отвѣчаетъ Молчалинъ. Это смѣлое, до дерзости, сочетаніе аллегорической и страшнойкрови на рукахъ Молчалина съ реальнымъи будничнымъ пирогомъ съ капустой даже можетъ быть не останавливаетъна себѣ съ перваго раза вниманія читателя. Мысль не запинается объ эту наглядную несообразность, такъ ярко и сжато характеризующуюМолчалина. Передъ нами результата—живой портретъ, болѣе того—живой тинъ, и мы не спрашиваемъ себя въ тотъ момента о нрі-. емахъ и способахъ, которыми этотърезуль-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4