263 СОЧИНЕНІЯ н. к. плектоваться безразлично мужчинами и женщинами. Собственно отъ этого не нроизойдетъ никакого измѣненія въ общемъ ходѣ житейскихъ норядковъ, кромѣ развѣ усиденія конкуренціи, то-есть отбора способнѣйшихъ къ иснолненію существуюхцихъ нрофессій. Тутъ нѣтъ никакой опасностидля „основъ", но нѣтъ и повода для радости съ точки зрѣнія сатирика, ибо все, что есть въ нашей жизни подневольнаго и безсознательнаго, таковымъ и останется, и мелочи жизни отъ этого нимало не иокрупнѣютъ. Поясню эту мысль иллюстраціями. Я помню, что въ одной либеральной газетѣ, въ подтвержденіе того, что женщина не уступаетъ мужчинѣ въ сЬособностяхъ, были приведены свѣдѣнія о какой-то американской сыщицѣ, обнаружившей въ своей дѣятельности много ума, ловкости, энергіи, знаній. Да, увлеченіе „шенскимъ вопросомъ", обнаженнымъ отъ всякихъ стороннихъ соображеній, доходило у насъ до этого. Между тѣмъ, чему тутъ собственно радоваться? Американскій государственный союзъ нуждается въ сыщикахъ, которыхъ и выбираетъ главнымъ образомъ между мужчинами, но согласенъ взять и женщину, если она обнаружить достаточный способности! Только и всего. —Въ „Недоконченныхъ бесѣдахъ" Салтыковъ посвящаетъ одну главу дѣлу Кронеберга, судившагося за истязаніе дочери. Между прочимъ, сатирикъ очень возмущается показаніеыъ одной весьма извѣстной женщины-врача, каковое показание клонилось къ признанію за подсудимымъ права совершить то, что онъ совершилъ. Салтыкову не вспомнились тогда его еоображепія насчетъ женщинъ „столбовъ", а это недурная иллюстрація: женщина-врачъ, не хуже всякаго мужчины, оказываетъ косвенную поддержку семейному союзу, достигающему до предѣловъ истязанія отцомъ дочери. Въ чемъ же опасность для „основъ"? Но въ чемъ и радость съ точки зрѣнія Салтыкова. Салтыковъ былъ не изъ любезниковъ. Ье Ьеац вехе ни тлѣнными, ни нетлѣнными своими шармами не могъ подкупить его критику явленій общественной жизни. Суровъ былъ покойникъ. Но тѣмъ цѣннѣе слова сочувствія, любви и надежды, съ которыми онъ, случалось, и къ женщинамъ обращался. Въ „Мелочахъ жизни" есть цѣлый рядъ женскихъ фигуръ „ангелочекъ", „Христова невѣста", „полковницкая дочь", „сельская учительница", жена Черезова, —затертыхъ то просто дрянными, то презрѣнными и подлыми мелочами. И обо всѣхъ объ нихъ, за исключеніемъ развѣ „ангелочка", болитъ сердце автора. Почему болитъ? Въ семьѣ Черезовыхъ жена работаетъ не меньше мужа михайловскаго . 264 и, значитъ, вопросъ о „женскомъ трудѣ" разрѣшенъ, да и живутъ супруги Черезовы дружно, другъ другу помогая, другъ друга уважая и любя. Но... „Можетъ быть при другихъ обстоятельствахъ, при иной школѣ сердце ихъ раскрылось бы и для другихъ идеаловъ, но трудъ безъ содержанія, трудъ, направленный исключительно къ цѣлямъ самосохранепія, окончательно заглушилъ въ нихъ всякіе зачатки высшихъ стремленій". Однако, не вѣчно это торжество мелочей, безжалостно калѣчащихъ и мужскую, и женскую жизнь одинаково. Сатирикъ въ этомъ увѣрепъ, и достойно вниманія, что вѣру эту онъ предоставляетъ выразить именно женщинѣ, —Юленькѣ, въ „Дворянской хандрѣ". Юленька предсказываетъ, что не вѣчно ночь будетъ, что солнце взойдетъ... Авторъ разсказываетъ: „Я оглянулся и умилился. Глаза Юленьки горѣли, лицо ея было все, какъ въ лучахъ; даже въ голосѣ слышались мощныя, звонкія ноты". Да будетъ же по слову хорошей дѣвушки! X. Художникъ. Какъ умѣлъ и какъ могъ, я постарался если не исчерпать содержаніе писаній Салтыкова, то хоть помочь читателю разобраться въ огромномъ литературномъ наслѣдствѣ, которое Щедринъ оставилъ русскому обществу. Условія русской печати совсѣмъ не таковы, чтобы это могло быть теперь же сдѣлано съ надлежащею полнотою и ясностію. Говорю это не въ оправданіе пробѣловъ и другихъ недостатковъ моей работы, поскольку они зависятъ отъ моего умѣнья или неумѣнья. Во всякомъ случаѣ я могъ бы еще и еще продолжать эти очерки, — Салтыковъ даетъ для этого достаточно матеріала, —ночего-нибудь существеннаго прибавить не могу. Остается только поговорить о томъ, какъ Щедринъ дѣлалъ свое дѣло. Его критика явленій общественной жизни была облечена въ оригинальную художественную форму. Такъ вотъ объ этой формѣ. Прошу читателя припомнить кое-что изъ сказаннаго въ первой и третьей главѣ объ основной чертѣ всей литературной физіономіи Салтыкова. Мы видѣли, что черта эта состоитъ въ необыкновенно счастливомъ сочетаніи могучей непосредственности, богатаго сырья, съ одной стороны, и силы неусыпно бодрствующаго сознанія—съ другой. Талантъ Салтыкова былъ громаденъ, но онъ не довѣрялъ этой громадной стихійной силѣ и держалъ ее подъ строгимъ контролемъ сознанія. Онъ склоненъ былъ даже умалять размѣры своего таланта, приписывая свой
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4