261 ЩЕДРИНЪ. •262 ко сытыя блистаютъ тѣлами ж шлейфами, столько голодныя илѣняютъ основательвостью н либеральною умѣренностью своихъ сужденіп. Тогда какъ первыя бесѣдуютъ о различіц любви п дружбы и о другихъ иредметахъ, рѣшігтельно не ирииосящихъ никакой пользы для отечества, иослѣднія повѣствуютъ о гражданской честности и непреоборимой вѣрностн. Случается даже слышать весьма удачпыя сужденік ио слѣдствеаноГі части и по части судебныхъ ошнбокъ... Но... приходится сознаться, что шармы тѣлесные рѣшытельно иодавляютъ и вѣроятно долго еще будутъ подавлять шармы умственные. Оттого ли, что мы, провинціалы, не умѣемъ еще относиться какъ слѣдуетъ кь иетіѣнаыаъ красотамъ ума и сердца, или оттого, ' что въ самыхъ сихъ красотахъ скрывается нѣкоторый изъянъ; какъ бы то ни было, но взоры наши охотнѣе обращаются въ ту сторону, гдѣ блеститъ тлѣнная красота". Судейсвія и слѣдовательскія жены, сестры, племянницы отбросили спеціально дамскія темы разговоровъ, обрѣзали себѣ шлейфы и щеголяютъ либеральною умѣренностыо и основательностью суждепій по слѣдственной части и по части судебныхъ ошибокъ. Чего бы, кажется, лучше? Пѣпкосниматель долженъ придти въ полный восторгъ. А Салтыковъ что-то хмурится, на какой-то изъянъ въ нетлѣнныхъ краеотахъ ума и сердца намекаетъ. Намекъ этотъ брошенъ въ первомъ письмѣ о провинціи, въ 1868 г., и только въ 1873 г., въ вышеупомяиутомъ очеркѣ „По части женскаго вопроса -", сатирикъ вернулся къ нему опять-таки въ видѣ намека, хотя и гораздо болѣе яснаго. Судейскія и слѣдователъскія жены, сестры, племянницы, блестящія умственными шармами, —не самостоятельныя свѣтила; онѣ заимствуютъ свой свѣтъ отъ мужей, братьевъ, дядьевъ. Не ихъ имѣетъ въ виду Тебеньковъ, когда говоритъ объ извращеніи женской природы, а „утопистокъ телеграфистики и стенографистики", какъ онъ выражется. Еонечно, онъ и въ этомъ случаѣ ііредпочелъ бы тѣлесные шармы, шлейфы и спеціально дамское щебетанье, но просто рѣчь не о судейшахъ и слѣдователыпахъ зашла. Авторъ и Тебеньковъ были на вечерѣ, гдѣ происходили такіе разговоры: — „Хоть бы позволили въ медико-хирургическую академію! —восклицаютъ однѣ. —Хоть бы позволили университетскіе курсы слушать! —отзываются другія.—Не доказали ли телеграфистки?—убѣждаютъ третьи—Наконецъ, кассирши на желѣзныхъ дорогахъ, наборщицы въ типографіяхъ, сидѣлицы въ магазинахъ, все это не доказываетъ ли?— допрашиваютъ четвертыя. И въ заключеніе, склоненіе: Суслова, Сусловой, Суслову, о, Суслова! и т. д." Въ тонѣ, которымъ передаются эти разговоры, ясно слышится свойственная Салтыкову нетернѣливая брезгливость къ краткимъ начаткамъ. Затѣмъ авторъ защищаетъ „утойистокъ стенографистики и телеграфистики", но черезъ всю эту защиту проходитъ ироническая нота: „Скажите, какой вредъ можетъ произойти отъ того, что въ Петербург!;, а можетъ быть и въ Москвѣ явится довольно компактная масса женщииъ, скромныхъ, почтительныхъ, усердныхъ и блюдущихъ казенный интересъ? Женщинъ, которыя, встрѣчаясь другъ съ другомъ, вмѣсто того, чтобы восклицать; „Ъоіуоаг, сЬеге тідиоппе! Какое вчера на ргіпсеззе N платье было!" будугъ говорить: „а что, тезйатез, не составить ли намъ комианію для защиты мясшіковскаго дѣла?" Какая опасность можетъ иредстоять для общества отъ того, что женщины желаютъ учиться, стремятся посѣщать медико-хирургическую академію, слушать уяиверситетскіе курсы? Допусгимъ даже самый невыгодный исходъ этого дѣла; что оаѣ ничему не научатся и потеряютъ время задаромъ, все-таки спрашивается; кому отъ этого вредъ? Кто пострадаетъ отъ того, что онѣ задаромъ проведутъ свое и безъ того даровое время? Какъ ни повертывайте эти вопросы, съ какими іезуитскимп иріемами ни подходите къ нпмъ, а отвѣтъ все-таки будетъ одниъ: нѣтъ, пи опасности, ни вреда не цредвидится нпкакихъ". Далѣе сатирикъ говоритъ, что если бы отъ него зависѣло разрѣшеніе этого вопроса, то онъ непременно „позволилъ бы". Онъ думаетъ, что это было бы съ его стороны только актомъ политической мудрости, въ интересахъ тѣхъ самыхъ „основъ", которыя выдвигаются какъ препятствіе для осуществленія женскихъ стремленій учиться и работать. Во-первыхъ, тѣмъ самымъ прекратились бы шумъ н недовольство, а вовторыхъ, можетъ быть среди женщинъ, „которымъ позволено 1 ', и найдутся настоящія опоры существующаго строя, настоящіе „столбы". И почему бы въ самомъ дѣлѣ нѣтъ? Вѣдь женщины желаютъ, чтобы имъ „позволено было быть столбами наравнѣ съ мужчинами" . Нѣтъ, на мѣстѣ начальства я позволилъ бы, повторяешь Щедринъ. „Разумѣется, прибавляетъ онъ, если бы меня спросили, достигнется ли черезъ это „дозволеніе" разрѣшеніе такъ называемаго „женскаго воппроса", я отвѣтилъ бы: не знаю, ибо это не мое дѣло. Если бы меня спросили, подвинется ли хоть на волосъ вопросъ мужской, тотъ извѣчный вопросъ объ общечеловѣческихъ идеалахъ, который держитъ въ тревогѣ человѣчество, я отвѣтилъ бы: опять-таки это не мое дѣло". Кажется ясно. Съ точки зрѣнія сатирика предоставленіе женщинамъ права учиться и работать есть дѣло элементарной справедливости, и только тебеньковское лицемѣріе можетъ возставать противъ этого права. Осуществленіе его должно принести многія благія послѣдствія, поскольку нынѣшнія драмы семейнаго союза зависятъ отъ женской пустоты, невѣжества, бездѣлья. Но сатирикъ отказывается радоваться тому, что всѣ существующія профессіи будутъ ком9*
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4