17 ЖЕСТОЕІЙ ТАЛАНТЪ. 18 ковникъ, есть настоящая овца, смирная и благодушная до глупости. Всякій охочій человѣкъ можетъ на немъ ѣздить, сколько душѣ угодно, оскорблять его, тиранить, и онъ же будетъ считать себя виноватымъ нередъ своимъ тираномъ и просить у него прощенія. Таковы именно его отношенія къ матери, вдовѣ-генералъшѣ, несноснѣйшей по глупости и наглости женщинѣ, которая, живя на шеѣ у сына и терзая его на всякія манеры, все находить, что онъ эгоистъ и недостаточно къ ней внимателенъ. Но тиранство матери совершенно блѣднѣетъ нередъ тѣмъ, что терпитъ полковникъ Ростаневъ, да и всѣ обитатели села Степанчикова отъ нѣкоего Ѳомы Ѳомича Опискина. Это чрезвычайно любопытный экземпляръ волчьей породы. Объявился онъ сначала въ домѣ покойника-мужа генеральши, „въ качёствѣ чтеца и мученика попросту приживальщика, много терпѣвшаго отъ генеральскаго издѣвательства. Но на дамской половинѣ генеральскаго дома онъ разыгрывалъ совершенно другую роль. Генеральша питала къ нему какое-то мистическое уваженіе, которое онъ поддерживалъ душеспасительными бесѣдами, снотолкованіями, прорицаніями, хожденіемъ къ обѣднѣ и заутренѣ и проч. А когда генералъ умеръ и генеральша перебралась къ сыну, Ѳома Опискинъ сталъ рѣшительно первымъ человѣкомъ въ домѣ. Изъ прошлаго Ѳомы съ достовѣрностыо извѣстно только, что онъ потерпѣлъ неудачу на литературномъ поприщѣ и потомъ множество обидъ отъ своего генерала. И онъ, значитъ, быдъ овцой, по всей вѣроятности, злобной, паршивой и вообще скверной, но во всякомъ случаѣ униженной и оскорбленной овцой по своему общественному положенію. А теперь вдругъ получилась возможность разыграться его волчьимъ инстинктамъ. „Теперь представьте же себѣ, говорить Достоевскій: что можетъ сдѣлаться изъ Ѳомы, во всю жизнь угнетеннаго и забитаго и даже, можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ битаго, изъ Ѳомы, втайнѣ сластолюбиваго и самолюбиваго, изъ Ѳомы — огорченнаго литератора, изъ Ѳомы—шута изъ-за насущнаго хлѣба, изъѲомы—въ душѣ деспота, несмотря на все предыдущее ничтожество и безсиліе, изъ Ѳомы—хвастуна, а при удачѣ нахала, изъ этого Ѳомы, вдругъ попавшаго въ честь и славу, возлелѣяннаго и захваленнаго, благодаря идіоткѣ покровительницѣ и обольщенному, на все согласному покровителю, въ домъ котораго онъ попалъ, наконецъ, послѣ долгихъ странствованій?" Дѣйствительно, можно себѣ представить, какая оберъ-каналья должна была получиться при такихъ условіяхъ! А, впрочемъ, если читателю покажется, что подобную каналью представить себѣ очень уже легко, то онъ ошибается. Легко-то легко, но не ему, простому, хотя бы чрезвычайно проницательному читателю, не погружавшемуся надолго и по доброй волѣ во всѣ извилины мрачныхъ лабиринтовъ пакостной человѣческой души. Легко—знатоку и любителю, каковъ Достоевскій. Достоевскій, однако, пожелалъ почему-то на этотъ разъ предъявить своего звѣря въ нѣсколько комическомъ освѣщеніи—капризъ художника, который можетъ всегда вернуться опять и опять къ своему сюжету и перепробовать на немъ всевозможныя освѣщенія. Тѣмъ болѣе, что комическій колоритъ при этомъ только сдабриваетъ впечатлѣніе, заставляя васъ время отъ времени улыбнуться; но, спустивъулыбку съ губъ, вы тотчасъ же понимаете, что нередъ вами во всякомъ случаѣ злобный тирань и мучитель. Воть образчикъ мучительства Ѳомы Ѳнискина. — Прежде кто вы были? говорімъ, напримѣръ, Ѳома, развалясь послѣ сытваго обѣда въ покойномъ креслѣ, причемъ слуга, стоя за кресломъ, долженъ былъ отмахивать отъ него, свѣжей липовой вѣткой, ыухъ.—На кого похожи вы были до меня? А теперь я зароиилъ въ васъ искру того небеснаго огня, который горитъ теперь въ душѣ вашей. Заронилъ ли я въ васъ искру небеснаго огня или нѣтъ? Отвѣчаите: заронилъ я въ васъ искру пли нѣтъ? Ѳома Ѳомичъ, по правдѣ, и самъ не зналъ, зачѣмъ сдѣлалъ такой вопросъ. Но молчапіе и смущеніе дяди (полковника Ростанева) тотчасъ же его раззадорили. Онъ, прежде терпѣливый и забитый, теперь вспыхивалъ, какъ порохъ, при каждомъ малѣішемъ протаворѣчіи. Молчаніе дядя показалось ему обиднымъ, и онъ уже теперь настаивалъ на отвѣтѣ. — Отвѣчайте же: горитъ въ васъ искра или нѣтъ. Дядя мнется, жмется и не внаетъ, чтб предпринять. — Позвольте вамъ замѣтить, что я жду, замѣчаетъ Ѳома обидчивымъ голосомъ. — Маіз гброисіег йопс, Егорушка, подхватываетъ генеральша, пожимая плечами. — Я спрашиваю: горитъ въ васъ эта искра или нѣтъ? снисходительно повторяетъ Ѳома, взявъ конфетку изъ бонбоньерки, которая всегда ставится передъ нимъ на столѣ. Это уже расиоряженіе генеральши. — Ей-богу, не знаю, Ѳома, отвѣчаетъ, наконецъ, дядя, съ отчаяніемъ во взорахъ: —должно быть, что-нибудь есть въ этомъ родѣ, и, право, ты ужъ лучше не спрашивай, а то я совру чтонибудь... Хорошо! такъ, по-вашему, я такъ ппчтоженъ, что даже не стою отвѣта. Вы это хотѣли сказать? Ну, пусть будетъ такъ, пусть я буду ничто. — Да нѣтъ же, Ѳома, Богъ съ тобой! Ну, когда я это хотѣлъ сказать? — Гіѣтъ, вы именно это хотѣли сказать. — Да клянусь же. что нѣтъ! — Хорошо! пусть буду я щ вашему обвпненію, нарочно пз№ къ ссорѣ; пусть ко всѣмъ осн соединится п это—я все перенЙ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4