243 СОЧИВЕНІЯ Н. К. МИХАВЛОВСЕАГО. 244 „покойничка" и, въ свою очередь, тиранствовать надъ нимъ. Таковъ смыслъ „Пошехонской старины". Но здѣсь же лежитъ центръ тяжести всѣхъ произведеній Салтыкова, всей его многолѣтней' и многосложной работы, ибо, повторяю, въ „Пошехонской старинѣ" мы имѣемъ единовременно и корни, и плоды жизни сатирика. Начать съ того, что „извѣстная складка", оставшаяся, въ качествѣ наслѣдія крѣпостного права, въ русскомъ обществѣ, и доселѣ состоитъ именно въ тяготѣніи къ подневольнымъи безсознательнымъ союзамъ, которые, фигурально выражаясь, камни привязываютъ, а собакъ пускаютъ бѣгать. Салтыковъ съ необыкновенною проницательностью открывалъ эту складку подъ разными, иногда очень благообразными формами и настойчиво преслѣдовалъ ее, не стѣсняясь новтореніями. Съ другой стороны, завѣтную „мечту" Салтыкова, въ ея общемъ выражеиіи, составляетъ вольный и сознательный союзъ, споспѣшествующій широкому и всестороннему развитію личности, нробужденію всѣхъ ея силъ и способностей, удовлетворенію всѣхъ ея потребностей. По своей снеціальности сатирика Салтыковъ не могъ отдаваться прямому, положительному развитію этого идеала, но тѣмъ сильнѣе и значительнѣе была его облеченная въ художественную форму критика общественныхъ яв.іеній съ точки зрѣнія идеальнаго союза. Подчеркиваю эти слова, потому что ими, мнѣ кажется, резюмируется вся дѣятельность Салтыкова. Въ мою задачу, приближающуюся уже къ концу, не входитъ пересмотръ всѣхъ произведеній Салтыкова. Я хотѣлъ только намѣтить главные пункты его работы, притомъ преимущественно такіе, которые при жизни сатирика возбуждали, а отчасти и до сихъ поръ возбуждаютъ недоразумѣнія. Кое-что, занимающее въ щедринской сатирѣ очень видное мѣсто, но не нуждающееся въ комментаріяхъ или разъясненіяхъ, я обошелъ; кое-что освѣтилъ, вѣроятно, недостаточно. Попробуемъ теперь оглянуться назадъ, съ цѣлью пересмотрѣть и кое въ чемъ дополнить предыдущіе очерки при свѣтѣ выше подчеркнутой общей формулы. Идеалъ Салтыкова былъ слишкомъ возвышенъ, чтобы можно было думать о немедленномъ и полномъ его осуществленіи. Это далекій и въ подробностяхъ не совсѣмъ даже ясный пунктъ, достиженіе котораго будетъ стоить многаго труда, борьбы, жертвъ, но который ыожетъ и долженъ сейчасъ руководить нами, освѣщая нашъ трудъ, борьбу и жертвы. Это свѣтлая точка, маякъ, опредѣляющій направленіе нашей дѣятельности, а затѣмъ возникаетъ вонросъ о ближайшихъ станціяхъ въ этомъ направленіи. Салтыковъ началъ свою литературную дѣятельность въ одинъ изъ самыхъ глухихъ періодовъ русской исторіи, но возобновилъ ее, напротивъ ? въ пору вящшей напряженности общественной жизни, когда страшный урокъ крымской войны во-очію показалъ, чего стоятъ союзы, которые камни привязываютъ, а собакъ пускаютъ бѣгать. „Губернскіе очерки" оканчиваются видѣніемъ; передъ авторомъ проходитъ похоронная процессія; то „прошлыя времена хоронятъ!" Это восклицаніе хорошо характеризуете тогдашнее настроеніе сатирика. Понятно, что онъ, самъ видавшій и „покойничка", и дѣвчонку Наташку, привязанную къ столбу на навозной кучѣ, и всю прочую пошехонскую старину, долженъ былъ встрѣтить великій день 19 февраля 1861 г. какъ праздникамъ праздникъ и торжество изъ торжествъ. Вспоминая объ этомъ днѣ въ „Письмахъ о провицціи", онъ говоритъ: „Всему этому безнутному, безсознательному и ненужному злодѣйству, всѣмъ этимъ подвигамъ тьмы и безсмысленнаго варварства положило безповоротный конецъ 1 9-е февраля. Какъ бы ни были обширны наши притязаніякъжизни, мы не можемъ не удивляться великости этого подвига. Разомъ освободить изъ плѣна египетскаго цѣлыя массы людей, разомъ заставить умолкнуть тѣ скорбные стоны, которые раздавались изъ края въ край по всему лицу Россіи, такое дѣло способно вдохнуть энтузіазмъ безпредѣльный!" Энтузіазмъ этотъ, столь естественный для человѣка, лично видѣвшаго ужасы крѣпостного права, въ Салтыковѣ осложнялся еще тою вѣрою въ будущее, которою онъ былъ окрыленъ отъ природы. Если рухнулъ вѣковой порядокъ, казавшійся неизбывнымъ, если оказалось возможнымъ то, что считалось невозможной и преступной мечтой, такъ законны и дальнѣйшія перспективы. Салтыковъ не могъ сказать, подобно Симеону: „нынѣ отпущаеши раба твоего, яко видѣста очи мои спасеніе". Онъ былъ для этого слишкомъ силенъ и дѣятеленъ и потому долженъ былъ, напротивъ, сказать: „ныпѣ призываеши". Онъ спрашивалъ: „Давно ли называлось мальчишествомъ, карбонарствомъ, вольтерьянствомъ все то добро, которое нынѣ во-очію совершается? И нельзя ли отсюда придти къ заключенію, что и то, что нынѣ называется мальчишествомъ, нигилизмомъ и другими болѣе или менѣе поносительными именами, будетъ когда-нибудь называться добромъ?" („Сеничкинъ ядъ"Л Уже самые эти вопросы показываютъ, что не всѣ были въ ту нору единодушны на Руси. Дѣйствительно, всяческія подкапыванія подъ дѣло реформъ начались очень
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4