;239 СОЧИНЕШЯ Н. К. ЫИХАЙЛОВСКАГО. 240 отъ самой жизни; она и кончаетъ самоубіиствомъ. Не красенъ былъ семейный союзъ и въ господской семьѣ. Разсказавъ нѣкоторыя подробности отношеній, существовавшихъ между родителями и дѣтьми, Щедринъ предвидитъ скептическія замѣчанія читателей и 'говорить: „что описываемое мною похоже на адъ, объ этомъ я не спорю; но въ то же время утверждаю, что атотъ адъ не вымышленъ мною". Эти дѣтскія впечатлѣнія (особенно нѣкоторыя подробности въ родѣ раздѣленія дѣтей на „любимчиковъ" и „постылыхъ", материнскихъ угрозъ Суздальмонастыремъ и т. п.) вошли потомъ въ составъ многихъ произведеній Салтыкова, каковы: „Господа Головлевы", „Семейное счастье", „Кузина Машенька", „Непочтительный Коронатъ" и проч. Но въ памяти Салтыкова возстаютъ еще гораздо болѣе трагическія сцены и положенія по части семейнаго союза. Ради краткости мы остановимся только на одномъ случаѣ, представляющемъ тотъ особенный интересъ, что семейный союзъ оказывается въ немъ осложненнымъ другими элементами. Тетенька Анфиса Порфирьевна вышла замужъ за нѣкоего Савельцева, человѣка нравнаго, крутого, необузданнаго, который ее бьетъ, издѣвается надъ ней, и все это тетенька терпитъ, съ затаенною злобою выжидая случая, когда и на ея улицу выпадетъ праздникъ. Отецъ Савельцева умираетъ. Вступая во владѣніе имѣніемъ и людьми, Савельцевъ первымъ дѣломъ засѣкаетъ до смерти любовницу отца, выпытывая у нея, гдѣ деньги. Къ этому уголовному дѣлу присасываются приказныя піявки и сосутъ, сосутъ, сосутъ, пока наконецъ тетенька Анфиса ІІорфирьевна не придумываетъ выхода: она предлагаетъ мужу умереть. Не взаправду умереть, конечно. Какъразъ кстати умираетъ мужикъ, котораго и хоронятъ подъ видомъ Савельцева, съ подобающей помпой, а Савельцевъ остается жить подъ видомъ крѣпостного своей жены. Вмѣстѣ съ тѣмъ для тетеньки Анфисы Порфирьевны наступаетъ часъ отмщенія за всѣ перенесенныя ею отъ мужа обиды и муки; она расплачивается сторицею и вдобавокъ поселяетъ у себя своего незаконнаго сына, прижитаго неизвѣстно отъ кого еще до брака, и вдвоемъ съ нимъ жестоко надругается надъ „покойничкомъ", который вытолкнутъ изъ семейнаго союза, а въ союзѣ крѣпостномъ перечисленъ изъ господъ въ рабы. Всѣ знаютъ эту исторію, никто Савельцева иначе, какъ „покойничкомъ", не называетъ; представители закона, правосудія и благочинія, то-есть государственнаго союза, тоже знаютъ, но смотрятъ сквозь пальцы, что, впрочемъ, не дешево обходится тетенькѣ Анфисѣ Порфирьевнѣ. Тѣмъ временемъ своимъ порядкомъ идутъ всяческія тиранства надъ крестьянами. Тутъ есть сцена, несомнѣнно, прямо съ натуры списанная очевидцемъ, да и разсказана она, какъ личное впечатлѣніе автора, тогда еще ребенка: крѣпостная дѣвчонка Наташка стоитъ на навозной кучѣ, съ завороченными назадъ и привязанными къ столбу руками; жара, съ навозной кучи поднимаются мухи и облѣпляютъ глаза и ротъ дѣвчонки... за исполненіемъ казни присматриваетъ „покоіничекъ"... Въ исторіи тетеньки Анфисы Порфирьевны мы имѣемъ поистинѣ чудовищный переплета трехъ союзовъ. Еъ этому надо еще прибавить замѣчаніе Салтыкова, что въ пошехонской старинѣ объ обществѣ не было и помину: „смѣшивали любовь къ отечеству съ выполненіемъ распоряженій правительства и даже просто начальства". Но и начальство разнствовало во славѣ, такъ что иное начальство было кому начальство, а кому просто пустяки. Становой приставь былъ, конечно, начальство для разной мелкой сошки, а иногда и не только для нея. Тетенька Анфиса Порфирьевна, пользуясь его покровительствомъ въ дѣлѣ „покойничка" не могла не видѣть въ немъ начальства. А предводитель Струнниковъ, человѣкъ властный и ни въ какихъ такихъ уголовныхъ исторіяхъ не замѣшанный, третируетъ этого оффиціальнаго представителя государственнаго союза съ возмутительною развязностью: онъ издѣвается надъ нимъ совершенно такъ же, какъ и надъ всякиыъ другимъ безсильнымъ человѣкомъ. Мы не будемъ, однако, перебирать весь фактическій матеріалъ, собранный въ „Пошехонской старинѣ". Это въ разныхъ смыслахъ трудно. Приведеннаго, я полагаю, достаточно, чтобы видѣть, сквозь какую призму преломлялись передъ глазами умирающаго Салтыкова дучидалекихъдѣтскихъ впечатлѣній, въ какомъ отношеній находятся плоды его жизни къ ея корнямъ. Тамъ, вдали, на зарѣ жизни видятся сатирику не просто семья Затрапезныхъ, не просто „тетеньки-сестрицы", тетенька-сластена, дѣдушка Павелъ Борисовичъ, предводитель Струнниковъ, безчастная Матренка, буфетчикъ Кононъ, Сатиръ-скиталецъ и проч., и проч., и проч., Салтыковъ не пассивно, какъ фотографическій аппарата, воспринимаетъ это нашествіе пошехонскихъ воспоминаній, вызванное стихійнымъ процессомъ старческой памяти. Онъ встрѣчаетъ его сознательно выработанными идейными рамками, въ которыхъ и велѣніемъ которыхъ группируются хлынувшіе изъ нѣдръ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4