235 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 236; свято донесенная имъ до конца дней и отразившаяся въ „Пошехонской старинѣ". Салтыковъ оговаривается, что „Пошехонская старина не есть автобіографія. Онъ не отрицаетъ нрисутствія въ ней автобіографическаго элемента, но говорить, что туда допущено и кое-что, имъ лично не пережитое, а частью и просто фантазія. Но во всякомъ случаѣ въ основанін этого произведенія лежать подлинные факты, если не всегда автобіографическіе, то все-таки видѣнные, слышанные, вообще наблюденные авторомъ въ дѣтствѣ. Дѣло въ томъ, что Салтыкова въ послѣдніе годы его жизни посѣтила старческая память, при которой образы и картиныдалекаго прошлаго встаютъ какъ живые, во всѣхъ своихъ мельчайшихъ подробностяхъ, и иногда въ ущербъ недавно минувшему. Заканчивая „Пошехонскую старину", Салтыковъ писалъ: „Масса образовъ и фактовъ, которую пришлось вызвать, подѣйствовала настолько подавляющимъ образомъ, что явилось невольное утомленіе". Подчеркнутое выраженіе не точно. Салтыкову ничего не пришлось вызывать, —воспоминанія дѣтства помимо его воли всплыли на поверхность сознанія и овладѣли имъ съ такою силой, что едва ли могъ бы онъ приняться за что-нибудь другое, не сваливъ предварительно хоть часть этого груза на бумагу. Но, какъ и въ другихъ подобныхъ случаяхъ, отмѣченныхъ нами раньше, Салтыковъ не пассивно отдался напору стихійной силы воспоминаній. Хлынувшія на него далекія первыя житейскія впечатлѣнія овладѣли имъ настолько, что вытѣснили всякій другой фактическій матеріалъ и не позволяли ему оперировать надъ чѣмъ бы то ни было, кромѣ нихъ. Но онъ не просто записывалъ свои воспоминанія въ хронологическомъ или какомъ другомъ порядкѣ. Онъ комбинировалъ ихъ въ художественные образы и картины, онъ творилъ, и творилъ, какъ всегда, при свѣтѣ нравственныхъ убѣжденій, непоколебимо сохранившихся въ немъ до самой смерти. Такимъ образомъ въ „Пошехонской старинѣ" мы имѣемъ, если можно такъ выразиться, заразъ и корни, и плоды жизни сатирика,—яркость первыхъ впечатлѣній дѣтства и безповоротную законченность идей умирающаго человѣка. „Пошехонская старина" имѣетъ задачей воспроизведеніе крѣпостного быта. Фабула крѣпостного права завершилась, говорить Салтыковъ. Но, „кромѣ фабулы, вь этомь трагическомь прошломь было нѣчто еще, что далеко не поросло быльемь. Фабула исчезла, но въ характерахъ образовалась извѣстная складка, вь жизнь проникли извѣстныя привычки". Дѣйствительно, хотя клеймо крѣпостного права по необходимости стирается теченіемь исторіи, но что оно далеко не стерлось и но сіе время, объэтомь свидѣтельствуютъ всенародно заявляемый вожделѣнія такъ называемой консервативной печати. Собственно говоря, ей менѣе всего приличествуетъ названіе консервативной, потому что она не охраненіемь занимается, а напротивъ, исключительнопроектами ломки того зданія нашей гражданственности, во главу угла котораго леглоосвобожденіе многомилліонной крестьянской массы. Если же она что и стремится, вь самомь дѣлѣ, охранять, такъ развѣ именно только ту „складку" и тѣ „привычки", который остались жить и по окончаніи фабулыкрѣпостного права. А потому и самая фабула имѣеть для насъ отнюдь не историческій только интересь. Прошли тѣ времена наивнаго ликованія, когда такой, во всякомъ случаѣ, чуткій человѣкъ, какъ Писаревъ,. могъ серьезно упрекать Салтыкова за то г что онъ, спустя два года послѣ отмѣіш крѣпостного права, пишетъ разсказы изъ крѣностногобыта,— устарѣлая, дескать, темаГ.' Увы, скоро сказка сказывается, а дѣло не скоро дѣлается. Салтыковъ писалъ: „Я вырось на лонѣ крѣностного права, вскормленъ молокомь крѣпостной кормилицы, воспитанъ крѣпостными мамками и, наконецъ, обученъ грамотѣ крѣпостнымъ грамотеемъ. Всѣ. ужасы этой вѣковой кабалы я видѣль вь ихъ „наготѣ" („Мелочи жизни"). Когда безъ остатка вымрутъ поколѣнія, которыя могутъ. сказать о себѣ эти страшныя слова, такъ и то, можехъ быть, еще будетъ давать себя знать „извѣстная складка", составляющая и нынѣ наслѣдіе крѣпостного нрава. Въ чемъже Салтыковъ полагаль эту складку? Отстаивая право человѣчества на „мечту" отъ носягательствь, съ одной стороны, ораторовъ благонамѣренныхъ рѣчей и ихъ пособниковъ, а съ другой —представителей умѣренности и аккуратности, Салтыковъ,. конечно, не рекомендовалъ самоуслажденія праздной фантазіи. Онъ для этого слишкомъхорошо зналь и любиль жизнь. Въ „Мелочахъ жизни" есть страничка (въ V главѣ 1-й части), посвященная „стариннымъ утопистамь", тѣмь самымъ, подъ непосредственнымъ вліяніемь которыхъ сложились, первыя убѣжденія Салтыкова, въ особенности Фурье. Рѣшительно защищая общія основанія „утопій", Салтыковъ нризнаетъ, однако, естественность и законность претерпѣннаго ими фіаско, именно потому, что .они старались уловить, регламентировать своего рода мелочи жизни будущаго, и все это оказалось праздной фантазіей. Но, повторяю, общія основанія и тенденцію „утопій" онъ всегда высоко цѣнилъ. Помню, между про-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4