233 ЩЕДРИНЪ. 234 онъ сдишкомъ любилъ свѣтъ, ясность, подлинную жизнь; а для узкаго, доктринерскаго западничества онъ слишкомъ любилъ просторъ. Не „Европа" и, въ частности, не „Франція" была для него тѣмъ магическимъ словоыъ, которое окрыляло его сердце надеждой и вѣрой. Его симпатіей пользовалось лишь совершенно опредѣленное теченіе европейской жизни, получившее осо- •бенно яркое выраженіе во Франціи, въ которой, однако, туіъ же рядомъ существуютъ и совсѣмъ другія теченія. Если Салтыковъ былъ далекъ отъ разговоровъ о „гніеніи Запада", то, съ другой стороны, никто и никогда не могъ бы его упрекнуть въ „преклоненіи передъ Европой". Имѣвлпая когда-то свой смыслъ, но уже давно исчерпанная тяжба славянофильства съ западничествомъ всегда была для него чужимъ дѣломъ, по той простой причинѣ, что Европа никогда не представлялась ему чѣыънибудь цѣлостнымъ и однороднымъ, заслуживающимъ обобщеннаго почитанія или порицанія. Движеніе —вотъ единственная общая черта, которую Салтыковъ склоненъ усвоивать европейской жизни вообще. Говоря о несовершенствѣ политическихъ и ■общеетвенныхъ формъ, выработанныхъ Западною Европой, онъ замѣчаетъ: „но здѣсь важна не та или другая степень несовершенства, а то, что Европа не примирилась «ъ этимъ несовершенствомъ, не покончила съ процессомъ созданія и не сложила рукъ, въ чаяніи, что счастіе само свалится когданибудь съ неба" („Господа ташкентцы"). Салтыковъ зналъ, однако, что и движеніе, неустанность творческаго процесса жизни не есть все-таки безусловно необходимый аттрибутъ европейской исторіи на всемъ ея протяженіи. Не далеко ходить: „Современному французскому буржуа ни героизмъ, ни идеалы уже не подъ силу. Онъ слишкомъ отяже.іѣлъ, чтобы не пугаться при одной мысли о личномъ самоотверженіи, и слишкомъ удовлетворенъ, чтобы нуждаться въ расширеніи горизонтовъ. Онъ давно уже понялъ, что горизонты могутъ быть расширены лишь въ ущербъ ему" („За рубежемъ"). А такъ какъ именно этотъ самый буржуа управляетъ современной Франціей, то страна, озарившая молодость Салтыкова лучами нравственнаго свѣта, носитъ теперь на себѣ клеймо „безъидейной сытости" и духовной неподвижности. Но это не можетъ тянуться безъ конца. „Ясно, что идетъ какая-то знаменательная внутренняя работа, что народились новые подземные ключи, которые кипятъ и клокочутъ съ очевидною рѣшимостью пробиться наружу. Исконное теченіе жизни все больше и больше заглушается этимъ подземнымъ гудѣаіемъ; трудная пора еще не наступила, но близость ея признается уже всѣми" („Мелочи жизни"), „Безъидейная сытость" современнаго французскаго буржуа отразилась, между прочимъ, и на беллетристикѣ, которая „для того, чтобы скрыть свою низменность, не безъ наглости подняла знамя реализма". Слово это знакомо и намъ, русскимъ. „Но, — говорить Салтыковъ, —-размѣры нашего реализма нѣсколько иные, нежели у современной школы французскихъ реалистовъ. Мы включаемъ въ эту область всею человѣка, со всѣмъ разнообразіемъ его опредѣленій и дѣйствительности; французы же главнымъ образомъ интересуются торсомъ человѣка и изо всего разнообразия его опредѣленій съ наиболыпимъ раченіемъ останавливаются на его физической правоспособности и на любовныхъ подвигахъ. Съ этой точки зрѣнія Викторъ Гюго, наприм., представляется въ глазахъ Зола чуть не гороховымъ шутомъ" („За рубежемъ"). Зола, какъ извѣстно, провелъ и въ русскую литературу свое предпріятіе —свергнуть Виктора Гюго и Жоржъ-Занда съ ихъ поэтическихъ престоловъ. Кое-кто и у насъ видѣлъ въ этомъ предпріятіи какое-то трезвенное слово, нужную и полезную борьбу съ чѣмъ-то ненужнымъ и вреднымъ. Зола дѣлалъ это мало достойное дѣло во имя трезвости, умѣренности, аккуратности, а такъ какъ онъ обнаруживалъ при этомъ еще совершенно пустопорожнюю надменность, то понятно негодованіе Салтыкова. Тѣмъ болѣе понятно, что, —по словамъ нашего сатирика. —изъ старой французской литературы „лилась па насъ вѣра въ человѣчество". Зола при всемъ своемъ талантѣ, котораго Щедриаъ не отрицалъ, не преувеличивая, однако, его размѣровъ, былъ въ его глазахъ все-таки нѣчто въ родѣ пѣнкоснимателя, то-есть человѣка, который подъ той или другой благовидной маской (наука, либерализмъ, реализмъ) норовитъ подрѣзать человѣчеству э крылья, отнять у него право мечты и идеала и засадить за умѣренное и аккуратное пережевываніе мелочей жизни. УШ. Союзы. До сихъ поръ мнѣ всего одинъ разъ пришлось цитировать послѣднее произведете Салтыкова, „ Пошехонскую старину"; а именно въ подтвержденіе того, что на краю могилы онъ былъ столь же горячимъ защитникомъ „мечты", руководящихъ идеаловъ, какъ и въ первые годы своей литературной дѣятельности. Это не единственная черта,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4