231 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 232 наносимыхъ принципамъ свободы, просвѣщенія, „нашимъ молодымъ учрежденіямъ", когда рѣчь идетъ вовсе не объ этихъ прекрасныхъ вещахъ, а только о томъ, что умѣренность и аккуратность на задворкахъ добродѣтельскихъ селеній живутъ. Маленькая подробность. Изо всѣхъ очерковъ, вошедшихъ въ составъ сборника „Мелочи жизни, только два снабжены эпиграфами, и это какъ бы подчеркиваем ихъ значеніе. Надъ очеркомъ „Имярекъ" стоить: я О, поле, поле, кто тебяусѣялъ мертвыми костями?" Это понятно, если припомнить, что „Имярекъ" есть личная исповѣдь автора: удрученный болѣзнью и житейскими невзгодами, сатирикъ съ преувеличенною мнительностью не видитъ въ своей жизни ничего, кромѣ поля, усѣяннаго мертвыми костями... Другой очеркъ, снабженный эпиграфомъ, называется „Чудиновъ". Эпиграфъ гласитъ: „Нѣтъ, вздумадъ странствовать одинъ изъ нихъ, летѣть". Я уже упоминалъ объ этомъ очеркѣ въ главѣ „Вѣра въ будущее". Чудиновъ „вздумалъ летѣть", а безжалостная судьба подкосила ему крылья прежде, чѣмъ онъ успѣлъ ихъ расправить. Авторъ нашелъ неудобнымъ дать Чудинову подняться на воздухъ и прикончилъ его не тѣми опасностями и трудностями, которыя грозили ему въ самомъ процессѣ полета, а просто чахоткой. Остается фактъ сочувствія автора къ самому намѣренію „летѣть" изъ міра мелочей жизни въ область идеала и подвига. Защита того, что рыцари умѣренности и аккуратности презрительно обзываютъ „мечтами" и „фантазіями", составляла какъ бы задачу жизни Салтыкова. Опъ очень часто къ ней возвращался и, между прочимъ, утверждалъ, что самые фантастическіе мечтатели,—это именно тѣ, кто, зарывшись въ мелочи, вопіетъ изъ ихъ глубины противъ „мечтаній". УстамиКрамольникова Салтыковъ спрашивалъ: „Даразвѣ это не самое грубое, не самое противоестественное мечтаніе: человѣка, одареннаго даромъ слова—заставить молчать? человѣка, одареннаго способностью мыслить—заставить не мыслить?" И далѣе: „Одни видятъ высшую задачу человѣческой дѣятельности въ содѣйствіи къ разрѣшенію вопросовъ всесторонняго человѣческаго развитія и эту задачу называютъ дѣломъ; другіе, напротивъ, не признавая неизбѣяшости человѣческаго развитія, ту же самую задачу называютъ мечтаніемъ, фразой... Разсудите ужъ сами, кому въ данномъ случаѣ болѣе приличествуетъ кличка мечтателей" („Пошехонскіе разсказы"). По мнѣнію Салтыкова, „одна нзъ характеристііческпхъ черта пѣнкоснимательства,—это враждебное отношеніе къ такъ вазываемымъ утошянъ. Не то, чтобы пѣнкоснпыатели прямо, враждовали, а такъ, галдятъ. Всякш пѣнкоениматель есть человѣкъ не только ограниченный, но и совершенно лишенный воображенія; человѣкъ, который самою природой осужденъ на хладное пережевываніе первой ачальеыхъ, такъ сказать, обнаженныхъ истинъ... Пѣнкосннматель не только свободенъ отъ всѣхъ мечтаній, но даже гордъ этой свободой. Онъ не понимаетъ, что утонія точно такъ же служить цивилизаціи, какъ и самое конкретное научноеоткрытіе. Онъ уткнулся въ заборъ и ни о чемъ. другомъ, кромѣ забора, не хочетъ знать" („Дневникъ ировннціала"). Крылатая мысль Салтыкова никогда немогла успокоиться на тѣхъ заберахъ, въ которыхъ доктринеры умѣренности и аккуратности видятъ предѣлъ, его же не прейдеши. Любопытны его автобіографическія показанія въ „За рубежемъ". Онъ разсказываетъ тамъ, что, только-что оставивъ школьную скамью, онъ примкнулъкъзападникамъ. „Ноне къ большинству западниковъ, а къ тому безвѣстному кружку, который инстинктивно прилѣпился къ Франціи. Разумѣется, не къ Франціи Луи-Филиппа и Гизо, а къ Франціи Сенъ-Симона, Кабэ, Фурье, Луи-Блана и въ особенности Жоржъ-Занда. Оттуда, лилась на насъвѣра въ человѣчество". Разсказывая далѣе объ интересѣ, съ которымъ молодежь слѣдила за тогдашними французскими событіями, онъ пишетъ: „Можно ли было, имѣя въ груди молодое сердце, не плѣняться этоюнеистощимостьюжизненнаго творчества, которое вдобавокъ отнюдь- не соглашалось сосредоточиться въ опредѣленныхъ границахъ, а рвалось захватить все дальше и дальше?" Эту любовь къ Франціи и этотъ живой интересъ къ ея судьбамъ Салтыковъ сохранилънавсегда. Статья „Сила событій", можно сказать, брызжетъ скорбнымъ сочувствіемъ къ Франціи, раздавленной „пятой лихтенштешща", и ненавистью какъ къ этому умѣренному и аккуратному лихтепштейнцу, такъ и къ позорному игу Наполеона, приготовившему пораженіе Франціи. Но и за всѣмъ тѣмъ сатирикъ остается полонъ вѣры въ „гальскаго пѣтуха", ибо не можетъ такъ-таки совсѣмъ погаснуть „пламя, согрѣвавшее исторію человѣчества". Эта неискоренимая вѣра въ творческую силу Франціи, какъ небо отъ земли, далека отъ зауряднаго западничества, составляющаго одинъ изъ параграфовъ кодекса политической умѣренности и аккуратности. Историческія заслуги Европы Салтыковъ цѣнилъ, конечно, не меньше, чѣмъ наши чистокровные, умѣренные и аккуратные западники. Для иаціональнаго самохвальства онъ слишкомъ ясно видѣлъ и слишкомъ близко къ сердцу принималъ наши многочисленные язвы и грѣхи, для мистической стороны славянофильскаго ученіж
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4