15 СОЧИНЕНИЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 16 убѣжденья, я душу падшую извдекъ" и т. д. Въ устахъ подпольнаго человѣка эти слова—чистѣйшая иронія, потому что хотя Лиза, дѣйствительно, „стыдомъ и ужасомъ полна", „разрѣшилася слезами, возмущена, потрясена", но этого результата подпольный человѣкъ вовсе не имѣлъ въ виду и, какъ мы видѣли, занимался просто „игрой" въ волки и овцы. Но не даромъ же поставленъ такой эииграфъ, и отъ скептическаго ехидства подпольнаго человѣка можно ожидать самыхъ обобщенныхъ киваній на Петра: дескать, если бы такой казусъ съ кѣмънибудь изъ васъ, господа, нроизошелъ, такъ вы не преминули бы продекламировать стихи Некрасова и имѣть при этомъ чрезвычайно душеспасительный и даже геройскій видъ, ну, а я знаю, какъ эти дѣла дѣлаются, знаю, что если даже, дѣйствительно, вы о спасеніи надшей души думали, то все-таки тутъ примѣшивалось много желанія помучить человѣка, потерзать его; я знаю это и разсказываю про себя откровенно, а вы за высокія чувства прячетесь... Справедливо это объясненіе или нѣтъ, но достовѣрно, что въ подпольномъ человѣкѣ каждое проявленіе жизни осложняется жестокостью и стремленіемъ къ мучительству. И не случайное это, конечно, совпадете, что самъ Достоевскій всегда и вездѣ тщательно разглядывалъ примѣсь жестокости и злобы къ разнымъ чувствамъ, на первый взглядъ не имѣющимъ съ ними ничего общаго. Въ мелкихъ повѣстяхъ, собранныхъ во второмъ и третьемъ томахъ сочиненій Достоевскаго, разсыпаны зародыши этихъ противоестественныхъ сочетаній, зародыши, получившіе впослѣдствіи дальнѣйшее развитіе. Въ „Крокодилѣ" иамѣчено сочетаніе дружбы со злобой („странная вещь эта дружба! Положительно могу сказать, что я на девять десятыхъ былъ съ нимъ друженъ изъ злобы"). Ниже мы встрѣтимся съ чрезвычайно своеобразнымъ выраженіемъ этого сочетания въ „Вѣчномъ мужѣ". Въ „Игрокѣ" есть нѣкая Полина— странный типъ властной до жестокости, взбалмошной, но обаятельной женщины, повторяющійся въ Настасьѣ Филипповнѣ, —въ „Идіотѣ" и въ Грушенькѣ —въ „Братьяхъ Еарамазовыхъ". Этотъ женскій типъ очень занималъ Достоевскаго, но въ разработкѣ его онъ во всю жизнь ни на шагъ не подвинулся впередъ. Пожалуй, даже первый абрисъ —Полина яснѣе послѣдняго— Грушеньки. Но и Полина напоминаетъ собой какое-то облако, что-то туманное, не сложившееся и не могущее сложиться въ вполнѣ опредѣ.існную форму, вытягивающееся то въ одну, то въ другую сторону. Между этой Полиной и героемъ„Игрокомъ к существуютъ чрезвычайно странныя отношенія. Она его любитъ, какъ оказывается, впрочемъ уже очень поздно, а между тѣмъ третируетъ какъ лакея, и даже хуже, чѣмъ лакея. Въ каждой подробности ея отношеній къ „Игроку" сквозитъ „что-то презрительное и ненавистное". Игрокъ ее тоже любитъ, и она знаетъ объ этомъ и именно поэтому всячески издѣвается надъ нимъ, приказываетъ дѣлать разныя глупости, мучитъ намѣренною циничностью и пошлостью своихъ разговоровъ. Правда, что въ ней это, кажется, фатально. По крайней мѣрѣ, въ отношеній ея наружности встрѣчается одна очень курьезная и характерная черта: „слѣдокъ ноги у нея узенькій и длинный— мучительный, именно мучительный"'. Что же ужъ тутъ подѣлаешь, коли слѣдокъ ноги мучительный! Въ свою очередь, и герой хорошенько не знаетъ, дѣйствительно ли онъ любитъ Полину или, напротивъ, ненавидитъ. По одному случаю онъ записываетъ: „И еще разъ теперь я задалъ себѣ вопросъ: люблю ли я ее? И еще разъ не съумѣлъ на него отвѣтить, т.-е., лучше сказать, я опять, въ сотый разъ, отвѣтилъ себѣ, что я ее ненавижу. Да, она была мнѣ ненавистна. Бывали минуты, что я отдалъ бы полжизни, чтобы задушить ее! Клянусь, если бы возможно было медленно погрузить въ ея грудь острый ножъ, то я, мнѣ кажется,, схватился бы за него съ наслажденіемъ. А между тѣмъ, клянусь всѣмъ,что есть святого, если бы на Шлангенбергѣ, на модномъ пуантѣ, она, дѣйствительно, сказала мнѣ: „бросьтесь внизъ", то я бы тотчасъ же бросился, и даже съ наслажденіемъ". Въ повѣсти „Село Степанчиково и его обитатели" есть вводное лицо, старичокъ Ежевикинъ, играющій роль шута, на видъ очень добродушный и всѣмъ желающій угодить, а въ сущности очень ядовитый —прототипъ цѣлаго ряда старыхъ шутовъ въ посдѣдующихъ произведеніяхъ Достоевскаго. Дочь Ежевикина, бѣдная гувернантка, находящаяся въ особенно трудномъ ноложеніи, полагаете, что отецъ представляетъ изъ себя шута для жя. По ходу повѣсти это предположеніе очень вѣроподобно, но самъ Достоевскій рѣшительно его отрицаетъ. Онъ говоритъ, что Ежевикинъ „корчилъ изъ себя шута просто изъ внутренней потребности, чтобы дать выходъ накопившейся злости 11 ... Впрочемъ, въ „Селѣ Степанчиковѣ" есть лица, гораздо болѣе интересный, чѣмъ злобный старый шутъ Ежевикинъ. III. Владѣлецъ села Степанчикова, Егоръ Ильичъ Ростаневъ, отставной гусарскій пол-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4