227 СОЧИНЕШЯ Н. К. МИХАИЛОВСЕАГО. 228 I йі! 1 1! ^ ' I : ' ' II У;' і| і| И.М і; Ш; ■ 11 ГУ в |; »!'' ни Щт |і ік I видалъ лучшія времена литературы и помнить ихъ. Въ минуту откровенной бесѣды онъ говорить автору: „ну, скажи на милость, развѣ Бѣлинскій, Грановскій, ну, Добролюбовъ, Писаревъ,что ли... развѣ писали они чтонибудь подобное той слюноточивой канители, которая въ настоящее время носитъ названіе передовыхъ статей?... Ты замѣтилъ ли, что этотъ Нескладинъ нагородилъ?" („Дневникъ провинціала въ Петербургѣ " ).МенандръПрелестновъ—центральная фигура картины, но онъ не иниціаторъ пѣнкосниманія, а скорѣе жертва его,непринциніальный его поборникъ, а только попуститель, да и то поневолѣ. Временами, по крайней мѣрѣ, онъ отлично сознаетъ, чего стоятъ принципыпѣнкоснимательства и егоиредставители,орудующіевъ „Старѣйшей Россійской Пѣнкоснимательницѣ". Далѣе, упомянутый критикъ говорить, что Салтыковь потратилъ въ этой полемикѣ „слишкомъ много слишкомъ тяжелыхъ снарядовь", но о томъ, какіе снаряды пускались въ ходь пѣнкоснимателями, не говорить ни единаго слова. Это придаетъ всей исторіи невѣрное освѣщеніе. Полемика Отечественныхъ шписокъ съ С.-Петербургскими ѣѣдотстями была не поединкомь Салтыкова съ Менандромь Прелестновымь, а борьбою двухъ направленій, и въ этой борьбѣ не одна же только сторона тратила Я снаряды к .3дѣсь, конечно, не мѣсто припоминать подробности полемики, но всякій, кто пожелаетъ справиться въ подлинныхъ документахъ,увидитъ, что въ Отечественныя Записки, отъ которыхь Салтыковь никогда себя не отдѣляль, и лично въ самого Салтыкова летѣли изъ лагеря пѣнкоснимателей снаряды, начиненные всѣмъ порохомь, какого только у нихъ хватало. Что не они порохъ выдумали, это правда, но это уже другой разговоръ. Дѣло именно въ томъ, что пѣнкоснимательство занимало въ ту пору воинствующее положеніе. Конечно, уже самые его принципы не могли быть симпатичны сатирику. „Наше время—не время широкихъ задачъ"; „съ одной стороны надо признаться, но и съ другой стороны нельзя не сознаться", —это не могло быть по душѣ человѣку, которому умѣренность и аккуратность рисовались въ видѣ бобылокъ, живущихь на задворкахь добродѣтельскихъ селеній. Если этому вилянію и этому аккуратно-умѣренному погруженію въ мелочи жизни предается какой-нибудь Молчалинь, такъ, пожалуй, и Богъ съ нимь, тѣмъ болѣе, что онъ выше сферысвоей не лѣзеть, жаръ-птицы изъ себя не изображаетъ и никогда не забываетъ пословицы, предписывающей протягивать ножки по одежкѣ. Но литература! Литература, идея которой, по Салтыкову, граничить съ вѣчностью!.. Какое такое можетьбыть время, что литература не наидетъ въ немъ широкихъ задачъ? Что задачи могутъ, по характеру своему, измѣняться, переходя отъ теоріи къ практикѣ и обратно и въ каждой изъ этихъ областей отъ одной группы вопросовъ къ другой, —это вѣрпо. Что внѣшнія обстоятельства могутъ насильственно сузить сферу дѣятельности литературы,—это, късожалѣнію, опять-таки безспорно. Но чтобы литература сама накладывала на себя руки и возаодила узость задачъ въ руководящій принципъ,—этого Салтыковь, въ своемъ благоговѣйномь отношеніи къ роли литературы, ни понять, ни простить не могъ. И пусть бы эта самоубійственная литература по крайней мѣрѣ сознавала глубину своего ничтожества и позора, пусть бы она клевала выѣденныя яйца и прочія мелочи жизни, краснѣя отъ стыда или хоть только со скромнымь видомъ, приличествующимь бобылкамъ, которыя на задворкахъ добродѣтельскихъ селеній живутъ. А то вѣдь она что говорить? —Она говорить: мы соль земли! а вы, говорить, которые о широкихъ горизонтахъ хлопочете, празднословы, неспособные подняться на высоту научнаго пониманія задачъ времени. Нескладинъ отстаиваетъ „проектъ упраздненія" противь „проекта уничтоженія". Авторь „Дневника провинціала" осмѣливается ему замѣтить, что это, кажется, одно и то же и что „сердце отказывается вѣрить"... Нескладинъ надменно перебиваетъ: „А такъ какь я имѣю дѣло съ фактами, а не съ тревогами сердца, то и не могу ничего сказать вамь въ утѣшеніе!" Неуважай-Корыто по поводу какого-то Чурилки тоже съ величественною сухостью отрѣзываеть: „Ну-сь, на этотъ счеть наша наука никакихь утѣшеній преподать вамь не можетъ!" Наука! Они вѣдь серьезно думали, что это наука, а отстаиваніе „проекта упраздненія" противъ „проекта уничтоженія" —либерализмь. Что касается либерализма, то дальнѣйшія превращенія многихъ дѣятельнѣйшихь пѣнкоснимателей уже самипосебѣ свидѣтельствуютъ, въ какой мѣрѣ быль правь Салтыковь, не давая этому либерализму той цѣны, которую тотъ самь запрашивалъ. Умѣренность и аккуратность сами по себѣ отнюдьнепостыдныя какія-нибудь качества. Притомь же есть такія сферы жизни и такія положенія, въ которыхъ онѣ рѣшительно необходимы. Но имъ приличествуеть скромность. Грибоѣдовскій Молчалинь боится „свое сужденіе имѣть". Его и Софья-то полюбила за то, что онъ „врагь дерзости, всегда застѣнчивъ и не смѣлъ". Да и не одна Софья. Самь Щедринь оцѣнилъ скромность Молчадина и сообразно этому внесь въ грибоѣдовскій образъ нѣкоторыя любопытныя поправки. ЩедринскійМолчалиньрѣшитель-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4