221 щедринъ. 222 брать ихъ такъ, какъ онъ ихъ писалъ, — цѣлыми серіями. Въ „Медочахъ жизни" нѣтъ той смѣны спокойнаго разсужденія и изображенія взрывами заразительнаго смѣха, а этого смѣха негодованіемъ, которую мы видимъ и въ „Губернскихъ очеркахъ", и въ „Помпадурахъ", и въ „Господахъ Ташкентцахъ", и въ „Благонамѣренныхъ рѣчахъ", и въ „Пошехонскихъ разсказахъ", и въ „Письмахъ къ тетенькѣ" и т. д. Въ этомъ отношеніи рядомъ съ „Мелочами жизни" можетъ быть поставлена только „Пошехонская старина", но объ ней у насъ пойдетъ рѣчь особо. Въ „Мелочахъ жизни" сатирикъ является какъ бы уставшимъ смѣяться и негодовать. Онъ можетъ только грустить. Груститъ онъ о томъ, что мелочи заполонили всю жизнь, что всѣ, куда ни взглянешь, да и самъ онъ, сатирикъ, затянуты тиной мелочей, въ которой даже, повидимому, наиболѣе счастливые почерпаютъ только тусклую, сѣрую жизнь изо-дня-въ-день, безъ намека на настоящее счастье, безъ манящаго про- •свѣта въ будущее. О какой-нибудь утрировкѣ или о тенденціозномъ подборѣ фактовъ здѣсь не можетъ быть и рѣчи. Салтыеовъ выбираетъ для своего обзора отнюдь не худшія положенія. Совсѣмъ даже напротивъ. Такъ изъ крестьянской жизни онъ беретъ не какую-нибудь голь перекатную, раздавленную нуждой и горемъ, а „хозяйственнаго мужичка", разумнаго, честнаго, у котораго домъ, по-крестьянски, полная чаша. И однако, сдѣлавъ добросовѣстный обзоръ его жизни, авторъ приходить къ грустному вопросу: „съ какой стороны подойти къ этому разумному мужику? Какимъ образомъ увѣрить его, что не о хлѣбѣ единомъ живъ бываетъ человѣкъ?" Мелочи, тягучія, липкія мелочи, опутывающія всю жизнь хозяйственнаго мужичка, не даютъ ему подняться выше „хлѣба единаго", обрѣзываютъ его душѣ крылья, да и въ сферѣ ежедневныхъ интересовъ онъ все-таки не спокоенъ. Хорошо онъ живетъ, полная чаша его домъ, но подъ старость, когда ему приходится передать бразды нравленія большаку-сыну, онъ видитъ, что дѣло его жизни начипаетъ въ разбродъ идти. „Умру, все растащутъ! — думается старику, и болитъ —ахъ, болитъ его хозяйственное сердце!" А уйти отъ этой боли некуда,—весь онъ тутъ, въ этихъ мелочахъ. —Вотъ сельскій священникъ: хорошій попъ, и никакихъ особенныхъ, экстренныхъ несчастій судьба ему не посылаетъ. Тѣмъ не менѣе, жизнь его есть не что иное, какъ „сказка объ изнурительномъ жизнестроительствѣ", и резюмируется словами: „Горькое начало, горькое существованіе, горькій конецъ". —Но вотъ, пропуская нѣсколько фигуръ, наталкиваемся на исключительнаго удачника. Газетчикъ Иванъ Непомнящій устроился блистательно: обладая, вмѣсто убѣжденій и знаній, лишь бойкимъ перомъ и наглостью, онъ въ изобиліи пожинаетъ деньги тамъ, гдѣ сѣетъвздоръ, сплетни, гаерство. Онъ задаетъ роскошные обѣды, держитъ при своей особѣ „льстеца", „разсказчика сценъ" и „разорившагося жуира", собирается купить въ Италіи замокъ Лампопо съ принадлежащимъ къ нему княжескимъ титуломъ, —словомъ, можетъ сказать себѣ: пей, ѣшь и веселись. Онъ и пьетъ, и ѣстъ, но не веселится. И его жизнь слагается изъ удручающихъ мелочей изо-дня въ день, такъ что онъ начинаетъ, наконецъ, ненавидѣть свою газету, а бросить ее не можетъ... Таково ли дѣйствительно положеніе Ивана Непомнящаго, въ самомъ ли дѣлѣ онъ удрученъ мелочами жизни, или, напротивъ, душа его ничего иного не проситъ, до этого намъ дѣла нѣтъ. Мы говоримъ о настроеніи Салтыкова, объ его собственномъ отношеніи къ мелочамъ жизни. Онѣ представлялись ему чѣмъ-то ужаснымъ и вмѣстѣ унизительнымъ, какимъ-то засасывающимъ болотомъ, выбраться изъ котораго не легко, даже при полномъ сознаніи, что погружаешься во что-то грязное, липкоеизловонное. Салтыковъ очень хорошо зналъ, что есть люди, способные довольствоваться мелочами. Вотъ, напримѣръ, помѣщикъ Лобковъ „совершенно доволенъ, что его со всѣхъ сторонъ обступили мелочи, —ни дыхнуть, ни подумать ни о чемъ не даютъ; цѣною этого онъ сытъ и здоровъ, а больше ему ничего и не требуется". Или „Ангелочекъ", или „Полковницкая дочь" (обѣ изъ группы „Дѣвушекъ"), да мало ли ихъ, малымъ довольныхъ. Какъ бы, однако, они ни были по-своему счастливы, со стороны на нихъ можно посмотрѣть разно. Можно, памятуя изреченіе: „Лучше быть недовольнымъ человѣкомъ, чѣмъ довольной свиньей", негодовать на у зколобіе или черствость, небходимыя для благополучнаго погруженія въ мелочи жизни; можно осмѣять рыцарей вершка и золотника. Но можно и пожалѣть ихъ. Ангелочекъ, полковницкая дочь, Лобковъ, Иванъ Непомнящій и проч., — все это люди малые, но все же они люди. Могли бы вѣдь и они, при другихъ условіяхъ, вкусить отъ настоящей жизни, взять съ нея все, что она способна дать человѣку, а они, бѣдные, даже не подозрѣваютъ о существованіи тѣхъ подчасъ мучительныхъ, а подчасъ и радостныхъ и во всякомъ случаѣ расширяющихъ личное существованіе тревогъ, которыя даютъ высшія нроявленія жизни. Что ужъ это за жизнь безъ любовнаго участія къ чьей бы то ни было чужой жизни, безъ мечты, безъ жаж-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4