215 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСЕАГО. 216 благолѣпнаго старца является его сынъ, ѣздившій скупать хлѣбъ у крестьянъ. Онъ разсказываетъ, что давалъ мужикамъ шесть гривенъ за пудъ, а они заупрямились и повезли хлѣбъ въ другое мѣсто, а въ этомъ другомъ мѣстѣ опять же никого, кормѣ Деруновскихъ приказчиковъ, нѣтъ, —ну, и пришлось отдать еще дешевле, по полтиннику. Деруновъ одобряетъ, что мужиковъ проучили за упрямство, но прибавляетъ: — Однако это, братъ, въ наишхъ мѣстахъ новость. Скажи, пожалуй, стачку затѣяли! Да за стачкп-то нынче, знаешь, какъ! Что же ты пеиравнику не шепнулъ? — Ничего, папенька, покаыѣстъ еще своими мѣрами справляемся-съ. — Ну, ладно. И то сказать, окромя насъ и покупщиковъ-то здѣсь солидныхъ нѣтъ. Испугать вздумали! Нѣтъ, братъ, ростонъ не вышли! Бунтовать не позволено! — Истинный, папенька, бунтъ былъ. Просто, какъ есть стали всѣ заодно и шабашъ. Вы, говорятъ, изъ всего уѣзда кровь пьете. Даже смѣшно-съ. — Никогда прежде бунтовъ не бывало, а нынче, смотри-ко, бунты начались. — Да какой же это бунтъ. Осииъ Ивановичъ?— вступился я. — А по-твоему, баринъ, не бунтъ? Мнѣ для чего хлѣбъ-то нуженъ? самъ, что-ли, экую махину съѣыъ? Въ амбарѣ, что-ли, я его гноить буду? Въ казну, сударь, въ казну я его ставлю! Армію, сударь, хлѣбомъ продовольствую! А ну. какъ у меня изъ-за нихъ, курицыныхъ сыновъ, хлѣба-то не будетъ? Помирать, что-ли, арміп-то? По-твоему это не бунтъ? Этотъ неожиданный оборотъ разговора, въ связи съ другими подобными же благонамѣрепными рѣчами Дерунова, заставляетъ автора призадуматься: есть ли Деруновъ дѣйствительно „столпъ", или онъ, напротивъ, принадлежитъ къ числу „самыхъ злыхъ и отъявленныхъ отрицателей собственности, семейнаго союза и другихъ основъ?" Бовидимому, здѣсь нѣтъ мѣста никакимъ такимъ сомнѣніямъ. Деруновъ богатый собственникъ и уже по одному этому чтитъ собственность; онъ держитъ въ порядкѣ семью и, слѣдовательно, чтитъ семейный союзъ; онъ заботится объ арміи, жертву етъ на „общеполезное устройство", его грудь украшена медалями,—значитъ, онъ чтитъ союзъ государственный. „Но понимаешь ли онъ самъ, что онъ „поборникъ"? Не говорить ли въ этомъ случаѣ одно его нутро, безъ всякаго участія въ томъ его сознатя?" Будь это сознаніе налицо, Дерупову пришлось бы, можетъ быть, одно изъ двухъ: либо прекратить свои благонамѣренныя рѣчи, либо измѣнить характеръ своей дѣятельности. Потому что, какъ же связать уваженіе къ принципу собственности съ желаніемъ даже при помощи исправника получить чужую собственность за несообразную цѣну? По крайней мѣрѣ автору, послѣ его свиданія съ благолѣпнымъ старцемъ, приснился такой сонъ. Видитъ онъ станового пристава, получившаго высшее образованіе и имѣющаго дипломъ доктора философіи. Сидитъ будто этотъ становой и пишетъ: „Проявился въ моемъ станѣ купецъ 1-й гильдіи Осипъ Ивановъ Деруновъ, который собственности не чтитъ и въ дѣйствіяхъ своихъ по сему предмету представляется не безопаснымъ. Искусственными мѣрами понижаетъ онъ на базарахъ цѣну на хлѣбъ и тѣмъ вынуждаетъ мѣстныхъ крестьянъ сбывать свои продукты за безцѣнокъ. И даже надняхъ, встрѣтивъ чемезовскаго помѣщика (имя рекъ), наглыми и безстыжими способами вынуждалъ онаго продать ему свое имѣніе за самую ничтожную цѣну. А потому благоволитъ вышнее начальство онаго Дерунова изъ подвѣдомственнаго мнѣ стана извлечь и поступить съ нимъ по законамъ, водворивъ въ мѣста болѣе отдаленный и безопасный". Это былъ сонъ, а проснувшись, авторъ съ достовѣрностью узнаетъ, что Деруновъ сверхъ того и снохачъ. Благолѣпный старецъ, такъ краснорѣчиво говорившій о прелестяхъ семейной жизни („истинный рай земной!"), отнялъ жену у собственнаго сына... Очеркъ „Превращеніе" рисуетъ Дерунова на еще высшей степени великолѣпія. Онъ уже бросилъ непосредственное кровопійство, предоставивъ эту черную работу сыну и приказчикамъ, а самъ занялся „отвдеченнымъ" грабежомъ, высшими финансовыми операціями, при которыхъ не слыхать протестовъ въ видѣ стоновъ, оханій, проклятій, „бунтовъ" и которыя, однако, даютъ рубль и два рубля на рубль въ такіе сроки, въ какіе непосредственное кровопійство даетъ на рубль гривенникъ. Сверхъ • того, Деруновъ, еще бодрый и крѣпкій старикъ, рветъ цвѣты наелажденія: ѣздитъ въ Петербурга, задаетъ лукулловскіе пиры, носитъ брилліантовыя запонки и открыто живетъ съ красавицей-снохой. Чурилинъ („ Кандидата въ столпы"), Стрѣловъ („Отецъ и сынъ"), Хрисашка Полушкинъ („Опять въ дорогѣ"), затѣмъ Груздевъ, Разуваевъ („Убѣжище Монрепо"), —все это разновидности Деруновскаго типа. Въ „Предостереженіи" сатирикъ подвелъ имъ итогъ кличкой „чумазые". Это такіе же безеознательные лицемѣры, какъ Іудушка Головлевъ, кузина Машенька, Батищевъ и мать его, Проказнинъ и мать его и множество другихъ дѣйствующихъ лицъ сатиръ Салтыкова. Все это люди, отлично помнящіе десять заповѣдей, но исключительно въ буквальной формѣ ихъ повелительнаго наклоненія, то-есть въ формѣ обращенія ко второму лицу: ты не укради, ты не убей, ты не прелюбы сотвори. А затѣмъ отъ степени изворотливости
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4