207 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 208 виртуозъ комбинируетъ звуки, краски, слова для достиженія эффекта. Салтыковъ относится къ своимъ лицемѣрамъ вопросительно и почти съ недоуыѣніемъ: можетъ ли этакое быть? Еакъ объяснить такое чудовищное явленіе? Каковы его причины и слѣдствія? Эти-то вопросы и заставляли его вновь и вновь приниматься за ту же задачу, и вмѣстѣ съ тѣмъ сообщали его работѣ характеръ необыкновенной жизненности. Нѣтъ возможности, да едва ли есть и надобность, перебирать здѣсь весь длинный рядъ щедринскихъ лицемѣровъ. Мы ограничимся немногимъ. Но сперва напомнимъ ту общую черту, которая ихъ объединяетъ. Напомнимъ частію ихъ собственными словами. Въ „Перепискѣ" Батищевъ сообщаетъ матери рѣчь, съ которою къ нему обратился одинъ подлежащій его воздѣйствію преступный человѣкъ. „Вы фарисеи и лицемѣры! Вы, какъ Исавъ, готовы за горшокъ чечевицы продать всѣ такъ называемыя основы ваши! Вы говорите о святости вашего суда, а сами между тѣиъ на каждомъ шагу дѣлаете изъ него или львиный ровъ, или сиренскую прелесть! Вы указываете на бракъ, какъ на основу вашего гнилого общества, а сами ирелюбодѣйствуете! Вы распинаетесь за собственность, а сами крадете! Вы со слезами на глазахъ разглагольствуете о любви къ отечеству, а сами сапоги съ бумажными подметками ратникамъ ставите! И крадете, и убиваете, и клянетесь лживо, и жрете Ваалу". „Милая маменька! —прибавляетъ отъ себя Батищевъ, какъ хотите, а тутъ есть доля правды". Въ свою очередь и милая маменька готова согласиться съ этимъ; однако, пишетъ она, —„хорошо по воскресеньямъ въ церкви проповѣди на этотъ счетъ слушать (да и то не каждое воскресенье, мой другъ!), но ежели каждый день будутъ тебя костить, то подъ конецъ оно и многонько покажется". Этою перепискою хорошо подчеркивается та наивность, съ которою истинные потрясатели основъ возстаютъ на защиту этихъ самыхъ основъ. Они готовы при случаѣ даже признать справедливость упрека въ лицемѣріи, но тотчасъ же вновь погружаются въ пучину благонамѣренныхъ рѣчей и плаваютъ тамъ, какъ рыба въ водѣ... Владиміръ Онуфріевичъ Удодовъ („Тяжелый годъ"), управляющій палатой государственныхъ имуществъ, при счастливой внѣшности обладаетъ еще краснорѣчіемъ; краснорѣчіе же свое, равно какъ и свою деятельность вообще, направляетъ ко благу народа. Миссію свою онъ видитъ въ посредничествѣ между государствомъ и народомъ: „надобно, чтобы народъ безпрестанно былъ лицомъ къ лицу съ государствомъ, чтобы послѣднее, такъ сказать, проникло въ самое сердце его". Народъ —дитя, доброе и смышленое, но все-таки дитя, неспособное подняться въ своихъ обобщеніяхъ выше волости или уѣзда; идея государства для него слишкомъ отвлеченна и его надо еще пріучать къ ней. Съ особеннымъ краснорѣчіемъ говорилъ Удодовъ объ отечествѣ: „отечество, это что-то таинственное, необъяснимое, но въ то же время затрогивающее всѣ фибры человѣческаго сердца". Трепака онъ не можетъ равнодушно видѣть, а слушая „Не бѣлы снѣги" —плачетъ. Дѣло было во время Крымской войны. Явился манифеста объ ополченіи; съ губернскаго захолустья, гдѣ происходитъ дѣйствіе разсказа, требовалось до 20-ти тысячъ ратниковъ. Передъ губернскими людьми развернулась обширная перспектива дѣятельности но части сукна, холста, кожи, полушубковъ, обозныхъ лошадей, провіанта и проч. Все заволновалось. Говорились пламенныя рѣчи на тему о любви къ отечеству и народной гордости и въ то же время „безсознательно, но тѣмъ не менѣе безпощадно отечество продавалось всюду и за всякую цѣну. Продавалось и за грошъ, и за болѣе крупный кушъ; продавалось и за карточнымъ столомъ, и за пьяными тостами подписныхъ обѣдовъ; продавалось и въ домашнихъ кружкахъ, устроенныхъ съ цѣлью наилучшей организаціи ополченія, и при звонѣ колоколовъ, при возгласахъ, нризывавшихъ побѣду и одолѣніе". Надъ всѣмъ этимъ гамомъ какъ бы господствуетъ пріятная фигура Удодова. „Тяжкія испытанія, мой другъ, наступаютъ для РоссіиГ —съ грустью восклицаетъ онъ,—„За вѣру! помнить, ребята! Съ желѣзомъ въ рукѣ... Съ Богомъ", —напутствуетъ онъ партію ополченцевъ. „Держится голубчикъ-то нашъ (то-есть Севастополь), не сдается! Нахимовъ! Лазаревъ! Тотлебенъ! Герои! Урра!" —кричитъ онъ, съ лихорадочною поспѣшностью распечатывая газеты. Вмѣстѣ съ тѣмъ Удодовъ, послѣ упорной борьбы, добился того, что вся хозяйственная часть по устройству ополченія возложена на него. Сообщая объ этомъ пріятелю, онъ шутливо прибавляетъ: „ну, вы, конечно, увѣрены, что я своего кармана не забуду". Пріятель, конечно, увѣренъ, что это шутка, а Удодовъ, между тѣмъ, и въ самомъ дѣлѣ своего кармана не забылъ, безъ всякихъ шутокъ, да такъ не забылъ, что даже испытанные въ дѣлѣ грабежа ахнули. „Да,—разсуждаетъ по этому случаю нѣкій Погудинъ, —какая-нибудь тайт тутъ есть: „Не бѣлы снѣги" запоютъ —-слушать безъ слезъ не можетъ, а обдирать народъ, —это вольнымъ духомъ, сейчасъ". „Какая-нибудь тайна тутъ есть", —это характерно. Мы привыкли думать, что большимъ людямъ все представляется яснѣе, чѣмъ людямъ дюжиннымъ. И это разумѣется,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4