205 ЩЕДРИН! . 206 своею слабостью, —слабостью сознанія, цѣпляющагося за слова безъ всякаго пониманія ихъ смысла. Сосредоточенный исключительно на своихъ неносредственныхъ ощущеніяхъ, которыя не умѣетъ комбинировать въ идеи и понятія, онъ дѣлитъ всѣ явленія жизни на пріятныя и непріятныя ему и другихъ рубрикъ не знаетъ. Онъ—исправленный и дополненный варьянтъ того бушмена, который отлично знаетъ, что быть обокраденнымъ —зло, потому что отъ этого у него нѣчто убудетъ, но въ то же время думаетъ, что украсть —добро, потому что отъ этого нѣчто прибудетъ. Первую половину этой формулы Іудушка расцвѣчиваетъ всѣми красками благомѣренныхъ рѣчей: призываетъ и Бога, и властей охранять его отъ зла, но самъ воровать онъ можетъ. Онъ совершитъ любую гнусность, не моргнувъ глазомъ, и всѣ окружающіе инстинктивно чувствуютъ это, но въ то же время, благодаря отсутствію всякой логики въ его умственной чехардѣ, никакъ не могутъ предугадать, какая именно гнусность выскочитъ изъ-подъ его безконечныхъ, слюноточивыхъ благонамѣренныхъ рѣчей. Это еще усиливаетъ распространяемый имъ кругомъ себя страхъ. Трудно цитировать „Господь Головлевыхъ", потому что не знаешь, что выбрать въ этомъ удивительномъ произведеніи. Но попробую все-таки сдѣлать одну выписку. Племянница Анненька, наскучивъ благонамѣренною канителью Іудушки, собирается уѣзжать. Онъ ее удерживаетъ, приглашая если не совсѣмъ остаться, такъ хоть съѣздить къ бабинькѣ на могилку отслужить панихидку... „Порфирій Владішіровпчъ остановился п заколчалъ. Нѣкоторое время онъ семенилъ ногами на одномъ мѣстѣ и то взглядывалъ на Анненьку, то опускалъ глаза. Очевидно, онъ рѣшался и не рѣшался что-то высказать. — Достой-ка, я тебѣ что-то покажу! наконецъ рѣшился онъ и, вынувъ изъ кармана свернутый листъ бумаги, ітодалъ его Анпенькѣ: натко, прочти! — Анненька прочла: — „Сегодня я молился и просплъ боженьку, чтобы онъ оставилъ мнѣ мою Анненьку. И боженька мнѣ сказалъ: возьми Анненьку за полненькую тальицу и прижми ее къ своему сердцу". — Такъ, что ли?—спросплъ онъ, слегка поблѣднѣвъ. — Фу, дядя! Какія гадости! —отвѣчала она, растерянно смотря на него. Порфирій Владиміровичъ иоблѣднѣлъ еще больше, и, произнеся сквозь зубы: „Видно, гусаровъ намъ нужно!" перекрестился и, шаркая туфлями, вышелъ изъ комнаты. —Черезъ четверть часа онъ однако возвратился какъ ни въ чемъ не бывало и уже шутилъ съ Анненькой". Много зла и гибели распустилъ кругомъ себя Іудушка, но это зло и гибель ограничивались преимущественно ближайшимъ, домашнимъ и семейнымъ кругомъ. Общественнымъ дѣятелемъ онъ не былъ и не могъ быть по своему скудоумію, пустословію и прирожденному бездѣльничеству. Правда, въ мечтахъ своихъ онъ съ болѣзненною ясностью представляетъ себѣ, какъ онъ всѣмъ за что-то мститъ и всѣхъ для чего-то грабитъ. Но это были праздныя фантастическія мечты, которымъ не суждено было воплотиться въ дѣйствительности.Въ концѣ концовъ Іудушка самъ испугался облегшей его со всѣхъ сторонъ мертвой пустыни и не выдержалъ этого страшнаго одиночества. Никто ему ничего не довѣрялъ, не поручалъ, никто не пробовалъ воспользоваться его услугами или опереться на него. Но что было бы, если бы при той же неспособности различать добро и зло, при томъ же безсознательномъ лицемѣріи, онъ, благодаря обстоятельствамъ, сталъ „столпомъ" и дѣятелемъ? Отвѣтъ найдемъ въ тѣхъ же „Благонамѣренныхъ рѣчахъ". УІ. Еще о благонамѣренныхъ рѣчахъ. Безсознательное лицемѣріе и „благонамѣренныя рѣчи", понятая во всей ихъ широтѣ, исчерпываютъ собою добрую половину сатиры Салтыкова. Онъ преслѣдовалъ ихъ и смѣхомъ, и паѳосомъ, и художественными и публицистическими средствами. Онъ былъ поистинѣ неистощимъ въ варіяціяхъ на эту тему, въ чемъ ему, конечно, помогала сама жизнь, въ изобиліи предоставляя подходящіе сюжеты. Кузина Машенька, капитанъ Терпибѣдовъ, отецъ Арееній, семья Головлевыхъ, Деруновъ, Разуваевъ, Груздевъ, Николай Батищевъ и мать его, Проказнинъ и мать его, Удодовъ и проч., и проч., — въ этой длинной галлереѣ не знаешь чему удивляться: выдержанности ли той духовной черты, которая ставитъ всѣ эти фигуры за одну скобку, или художественной индивидуализаціи каждой изъ нихъ, искусству ли, съ которымъ комбинируются факты безсознательнаго лицемѣрія и благонамѣренныя рѣчи, или проницательности сатирика, техникѣ или мысли? Вы видите, что безсознательное лицемѣріе положительно не даетъ покою сатирику, мучитъ его и какъ психологическая загадка, и какъ художественная задача, и какъ общественный вопросъ. Техническая ловкость, съ которою, напримѣръ, въ неболыпомъ очеркѣ „Переписка" собрана цѣлая коллекція разнообразныхъ проявленій безсознательнаго лицемѣрія, можетъ навести на мысль о виртуозности. Но это не виртуозность, не та увѣренность и почти механичность, съ какими
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4