203 СОЧИЕЕШЯ Н. К. МИХАЙЛОБСКАГО. 204 етрадаютъ длиннотами и отступлевіями, отъ которыхъ „Тартюфъ" до извѣстной степени застрахованъ уже своею драматическою формой. Но собственно психологія Тартюфа крайне элементарна и груба по сравненію съ тою тонкостью, глубиною, выдержанностью, которыми блещетъ Іудушка. Это произведеніе не сразу, однако, далось Салтыкову. „Благонамѣренныя рѣчи" печатались въ Отечественныхъ Запискахъ съ конца 1872 г. по 1876 включительно, вперемежку съ „Дневникомъ провинціала", „Помпадурами", „Экскурсіями въ область умѣренности и аккуратности", отдѣльными очерками въ родѣ „Сна въ лѣтнюю ночь". Это была обыкновенная манера писанія Салтыкова. Его отдыхъ состоялъ въ томъ, что, не кончивши одной ееріи статей, онъ принимался за другую, третью, возвращаясь черезъ нѣсколько времени опять къ первой. Въ концѣ 1875 г. между прочими главами „Благонамѣренныхъ рѣчей" появилась глава „Семейный судъ", которая и составила начало „Господъ Головлевыхъ". Но, выпустивъ въ 1876 г. „Благонамѣренныя рѣчи" отдѣльнымъ изданіемъ, Щедринъ не включилъ въ него главъ, посвященныхъ семейству Головлевыхъ, и только въ 1880 г. напечаталъ „послѣдній эпизодъ изъ Головлевской хроники", озаглавленный въ журналѣ „Рѣшеніе", а въ отдѣльномъ изданіи—„Разсчетъ". Очевидно, Щедринъ первоначально самъ не подозрѣвалъ, во что разрастутся эпизоды изъ семейной хроники Головлевыхъ, но затѣмъ прилѣпился къ нимъ съ исключительнымъ интересомъ и работалъ надъ ними съ особенною обдуманностью. И не мудрено: „Господами Головлевыми" резюмируется вся психологическая сторона „Благонамѣренныхъ рѣчей" и сродныхъ имъ прозведеній Салтыкова. Я не буду говорить о превосходныхъ портретахъ, размѣщенныхъ вокругъ центральной фигуры Іудушки, —объ Аринѣ Петровнѣ, ея мужѣ, братьяхъ Іудушки, его племянницахъ, о Евпраксеюшкѣ. Не буду припоминать и всю исторію самого Іудушки. Съ насъ достаточно одного какого-нибудь яркаго эпизода. Евпраксеюшка беременна. Въ душѣ Іудушки поднимается нѣчто похожее на угрызенія совѣсти: налицо фактъ, слишкомъ уже явно изобличающій внутреннюю ложь всей его жизни. Были, правда, и прежде факты, довольно-таки въ этомъ смыслѣ выразительные, какъ, напримѣръ, погибель обоихъ его сыновей, —погибель, которую онъ могъ легко предотвратить, но не предотвратилъ, а даже пріуготовилъ. Тамъ онъ вышелъ сухъ изъ воды, то-есть не дрогнулъ сердцемъ, благодаря своему умѣнію нанизывать одно благонамѣренное, но совершенно праздное слово на другое, столь же благонамѣренное и столь же праздное. А теперь какъ быть? Получивъ первое извѣстіе, онъ сгоряча не успѣлъ даже солгать, такъ что въ непріятномъ фактѣ. никто сомнѣваться не^можетъ. Онъ, такъаккуратно зажигающій лампадки передъобразами, такъ преданный посту и молитвѣ, наконецъ, такъ всѣмъ надоѣвшій благочестивыми размышленіями, —прелюбодѣй! Да ещепо точному разсчету милаго друга-маменьки, —„подъ постный день!" Не слѣдуетъ,. однако, думать, чтобы Іудушка въ самомъ дѣлѣ мучился настоящими угрызеніями совѣсти. Нѣтъ, застигнутый врасплохъ и въ виду уличающей непререкаемостифакта, онъ только не сразу находитъ тѣ сочетанія словгьг которыя въ предыдущихъ щекотливыхъ случаяхъ его жизни счастливо затуманивали всякую разницу между добромъ и зломъ. Только бы ему эти слова найти, эти благонамѣренныя рѣчи, а тамъ уже все пойдетъ какъ по маслу,—онъ и самъ успокоится, илюдямъ будетъ прямо въ глаза, не смущаясь, смотрѣть, и Богу на молитвѣ скажетъ, чтоонъ, Іудушка, „не яко же сей мытарь". Онъ, наконецъ, находитъ искомое, и вся тревога сбѣгаетъ съ него, какъ съ гуся вода. Быстро> одна за другой слѣдующія сцены появленія новорожденнаго на свѣтъ, а потомъ и въ кабинетѣ Іудушки, разговоръ Іудушки съ Улитой, потомъ со священниками, потомъ опять съ Улитой, отправки младенца въ воспитательный домъ принадлежатъ къ числу перловъ щедринскаго творчества, и нещедринскаго только: едва ли найдется во всемірной литературѣ много равныхъ имъ по глубипѣ, яркости и страшному, но здоровому реализму. То явленіе, которое Салтыковъ называетъ безсознательнымъ лицемѣріемъ, исчерііаноздѣсь вполнѣ. Іудушка Головлевъ —близкій духовный родственникъ той гулящей бабенки, что произноситъ благонамѣренныя рѣчи даже не въ антрактѣ между двумя адюльтерами, а прямо во время адюльтера. Временами онъ не менѣе ея забавенъ комическою несуразностью и неумѣстностью своихъ рѣчей. Но вмѣстѣ съ тѣмъ съ нимъ поистинѣ страшно, какъ въ упоръ объявляетъ ему Анненька и повторяетъ за ней Евпраксеюшка, какъ чувствуетъ и читатель, и очевидно самъ авторъ. Страшенъ этотъ человѣкъ не какою-нибудь своей силой, какъ страшенъ,. напримѣръ, тотъ же Тартюфъ своею практическою ловкостью, умѣніемъ приноравливаться, краснорѣчіемъ: Іудушка просто пустомеля и бездѣльникъ, веѣмъ надоѣвшій,. всѣмъ противный, и никакого Оргона, никакой г-жи Пернель ему никогда обворожить не удастся. Онъ страшенъ именно
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4