201 ЩЕДРЙПЪ. 202 •бы даже обезоружить сатирика или превратить его въ относительно спокойнаго бытописателя-юмориста,если быэти безсознатедьные лицемѣры не оказывались, благодаря обстоятельствамъ времени, весьма замѣтными -факторами общественной жизни. Прекрасная дама, въ головѣ которой Базенъ и поѣге ■сЬёге раігіе, любовники и сюбверсивныя идеи играютъ въ чехарду, легко и граціозно прыгая другъ черезъ друга, —эта прекрасная дама сама по себѣ представляетъ только психологическій курьезъ. Курьезъ можетъ, конечно, быть очень противенъ, но можетъ быть и просто забавенъ: убѣжала себѣ барыня къ Базену, и Господь съ ней. Другое дѣло ея достойный сынокъ, который выступаетъ уже въ качествѣ воинствующаго элемента. Весь начиненный разными гнусностями, невѣжественный и развращенный до мозга костей, каждымъ своимъ шагомъ попирающій всяческія „основы", онъ объявляетъ, однако, войну какимъ-то врагамъ этихъ самыхъ основъ, и —кто знаетъ? — можетъ быть, на его долю выпадетъ широкая практическая дѣятельность въ этомъ направленіи. Онъ будетъ требовать драконовскихъ мѣропріятій въ огражденіе святости семьи и въ то же время растлѣвать и попирать «ту самую семью всѣми возможными способами, и при этомъ ему и въ голову не придетъ, что тутъ есть какое-то противорѣчіе. Столь же слабый сознаніемъ, какъ тотъ бушменъ, онъ только въ своихъ непосредственныхъ элементарныхъ ощущеніяхъ можетъ искать мѣрила добра и зла: добро — украсть, зло —быть обокраденнымъ. Онъ знаетъ слова; семья, собственность, отече- «тво, слыхалъ, что это все принципы, подлежащіе бережному отношенію, но самого себя, свои собственныя вожделѣнія никакъ не можетъ, даже теоретически, вдвинуть въ эти рамки: слишкомъ для этого сильны его аппетиты и слишкомъ слабо сознаніе. Повторяю, гулящая бабенка, настроенная на этотъ ладъ, представляетъ главнымъ образомъ только психологическій интересъ, хотя и она можетъ зла натворить около себя много. Что чисто психологическая сторона безсознательнаго лицемѣрія не всегда такъ скудна трагическимъ значеніемъ, какъ въ случаѣ прекрасной дамы, обкрадывающей своего мужа для бѣгства къ Базену, объ этомъ свидѣтельствуетъ поразительный образъ Іудушки Головлева. Сугубое значеніе получаетъ безсознательный лицемѣръ, если, оставаясь любопытнымъ психологическимъ феноменомъ, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ становится общественнымъ дѣятелемъ. Чтобы извлечь изъ „Благонамѣренныхъ рѣчей" и примыкающихъ къ нимъ произведеній (Салтыкова все цѣнное, что они могутъ дать читателю, надо различать эти двѣ стороны дѣла, т.-е., во-первыхъ. психологію лицемѣрія и, во-вторыхъ, тѣ условія, которыя предоставляютъ ему широкій просторъ, пышный расцвѣтъ и вліяніе на жизнь. Различеніе это важно и для оцѣнки Салтыкова, какъ художника. Нѣкоторые, даже очень благосклонные критики, вполнѣ признавая высокій талантъ и огромное значеніе Салтыкова, склонны умалять долговѣчность созданныхъ имъ образовъ потому, дескать, что образы эти слишкомъ отдаютъ тревогами современной жизни, слишкомъ, если можно такъ выразиться, обросли обстоятельствами времени и мѣста. Въ этомъ смыслѣ проводились, напримѣръ, параллели между мольеровскимъ Тартюфомъ и нѣкоторыми щедринскими лицемѣрами, не въ пользу послѣднихъ, хотя и съ оговорками. Мнѣ кажется, что это просто ошибка перспективы. Глядя на Тартюфа съ разстоянія въ три слишкомъ столѣтія, мы естественно не такъ ясно чувствуемъ въ немъ біеніе пульса тогдашней жизни, какъ это неизбѣжно выходитъ относительно произведеній Салтыкова. Но во Франціи XVII вѣка Тартюфъ былъ такъ же животрепещущъ, такъ же отражалъ въ себѣ обстоятельства времени и мѣста, и это не только не сократило его жизнь въ потомствѣ, но, напротивъ, именно гарантировало ему долговѣчность, придавъ этому образу подлинную, живую плоть и кровь. Такъ всегда бываетъ съ дѣйствительно крупными произведеніями. Только надменная мелюзга норовитъ воспарить отъ тревогъ современной жизни въ безвоздушныя пространства; зато же и пропадаютъ пропадомъ ея мертвенно-блѣдныя и мертвенно-холодныя творенія. Есть, конечно, и такая мелюзга, которая съ комическою ретивостью копошится въ интересахъ минуты, вершка и золотника, и продукты этого копошенья тоже пропадаютъ пропадомъ. Это зависитъ, во-первыхъ, отъ умѣнія мелюзги выбирать изъ всей современной жизни именно вершки, минуты и золотники, а, вовторыхъ, просто отъ бездарности. Мольеръ не думалъ удаляться изъ современной ему жизни и рисовать какого-то абстрактнаго лицемѣра. Не даромъ Тартюфъ вызывалъ цѣлыя бури среди современниковъ, что не мѣшаетъ ему, однако, и посейчасъ сохранять для насъ художественный интересъ. Если, однако, мы отрѣшимся отъ предразсудка, нодсказываемаго тѣмъ фактомъ, что Мольеръ уже триста лѣтъ занимаетъ мѣсто въ храмѣ славы, а Салтыковъ вступилъ въ него на нашихъ глазахъ, то сравненіе между Тартюфомъ и Іудушкой Головлевымъ, какъ художественными образами, окажется далеко не въ пользу перваго. „Господа Головлевы"
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4