195 СОЧИНЕНІЯ Н. К. ЫИХАИЛОВСКАГО. 198 бочное замѣчаніе. Говорятъ, что Салтыковъ повторяется, и справедливо говорятъ. Въ „Письмахъ къ тетенькѣ" онъ самъ признаетъ фактическую справедливость этого упрека, но объясняетъ при этомъ, что, занятый исключительно злобами дня, онъ по необходимости зависитъ отъ нихъ, а онѣ, вотъ уже тридцать лѣтъ, повторяются съ удручающимъ однообразіемъ. Объясненіе это кажется мпѣ недостаточнымъ. Во-первыхъ, хотя наши злобы дня, дѣйствительно, довольно однообразны, но на протяженіи тридцати лѣтъ въ нихъ все-таки неоднократно обнаруживалось движеніе то впередъ, то вспять, что и самимъ Салтыковымъ своевременно отмѣчалось. Во-вторыхъ, хотя объясненіе Салтыкова до извѣстной степени справедливо, но есть и другіе резоны, по которымъ онъ повторялся и не могъ не повторяться. Вообще мудрено ожидать, чтобы не повторялся человѣкъ, безъ малаго полвѣка, можно сказать, не выпускавшій пера изъ рукъ и всю эту половину столѣтія не ожидавшій вѣтра, чтобы, подобно флюгеру, повернуться направо или налѣво, а неуклонно іпедшій по одному и тому же пути. Притомъ же Салтыковъ былъ журналистъ, то-есть не просто писатель, болѣе или менѣе спокойно вынашивающій свое произведеніе въ головѣ и сердцѣ, а писатель, повинный спѣжной и срочной работѣ. Это положепіе совсѣмъ особенное, спеціальные шипы и розы котораго трудно даже усвоить человѣку, не побывавшему въ этой шкурѣ. Между прочимъ, бываетъ такъ: извѣстная мысль, извѣстный образъ, цѣлая группа образовъ, только-что возникнувъ, заносятся на бумагу, затѣмъ журналистъ, влекомый волной текущихъ событій, переходитъ къ другимъ мыслямъ и образамъ, а тѣ, первоначальные, продолжаютъ тѣыъ временемъ развиваться, зрѣть, иногда даже безъ вѣдома самого автора и наконецъ, вновь переступаютъ порогъ сознанія и опять настойчиво просятся на бумагу. Въ произведеніяхъ Салтыкова этотъ процессъ можно наблюдать очень часто. Наконецъ, и еще одинъ резонъ для повтореній заключается въ томъ исключительно видномъ положепіи, которое Щедринъ занималъ въ журнадистикѣ: ему приходилось съ полемическими цѣлями возвращаться къ сказанному, защищать его, вновь мотивировать, подводить итоги и т. д. Образчикомъ обоего рода повтореній, тоесть и такихъ, которыя вызваны самимъ процессомъ творчества, совершающагося частью въ нѣдрахъ безсознательнаго, и такихъ, которыя обусловлены полемическими цѣлями, можетъ служить исторія „Благонамѣренныхъ рѣчей". Такъ озаглавлена группа очерковъ, печатавшихся въ Отечественныхъ Запискахъ въ половинѣ семидесятыхъ годовъ. Но уже гораздо раньше, въ „Признакахъ времени'-1 находимъ зародышъ „Благонамѣренныхъ рѣчей" въ видѣ наброска или чего-то въ родѣ отмѣтки въ памятной книжкѣ, а затѣмъ въ позднѣйшихъ произведеніяхъ въ изобиліи разсыпаны новыя варіаціи на эту тему, то полемическія, какъ въ „Кругломъ годѣ", то дополнительныя, какъ въ „Убѣжищѣ Монрепо", то достигающія вполнѣ самостоятельнаго значенія, какъ въ „Современной идилліи", и огромной художественной ^ цѣнности, какъ въ выдѣленпыхъ изъ „Благонамѣрепныхъ рѣчей" „Господахъ Головлевыхъ". Въ „Признакахъ времени" („Сеничкинъ ядъ") сатирикъ пытается опредѣлить, что такое „благонамѣренность", но затрудняется дать это опредѣленіе, хотя утверждаетъ, что можетъ безошибочно отличить благонамѣреннаго человѣка отъ неблагонамѣреннаго. Влагонамѣренному человѣку не возбраняется воровать платки изъ кармановъ, онъ не затруднится съѣсть у Доминика три пирожка, а буфетчику сказать, что съѣлъ одинъ, онъ можетъ проводить время „на балахъ у гостепріимныхъ припцессъ вольнаго города Гамбурга" и вообще совершать всякія дѣйствія, обыкновенно считающіяся предосудительными. Но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ долженъ имѣть „хорошій образъ мыслей". Отличительный признакъ хорошаго образа мыслей есть невинность. „Невинность же есть отчасти отсутствіе всякаго образа мыслей, отчасти же отсутствіе того смысла, который даетъ возможность различить добро отъ зла". Далѣе Щедринъ уклоняется уже въ сторону, именно въ сторону тогдашнихъ литературныхъ пререкапій, но въ приведенныхъ словахъ заключается въ зародышѣ основная мысль всѣхъ „Благонамѣренныхъ рѣчей". Конечно, контуры этого зародыша еще слишкомъ мягки, недостаточно рельефно обрисовываются; оригинальная и плодотворная мысль еще только блеснула, не уяснивъ самому автору всѣхъ своихъ развѣтвленій. Въ фактахъ, обнимаемыхъ этою мыслью, не было недостатка и въ ту пору, какъ видно уже изъ того, что впослѣдствіи Салтыковъ вставилъ въ „Благонамѣренныя рѣчи" очеркъ, посвященный еще болѣе раннему времени, —времени крымской войны („Тяжелый годъ"). Но факты эти лежали пока подъ спудомъ, не оплодотворенные творческой силой, въ ожиданіи „Благонамѣренныхъ рѣчей". „Благонамѣренныя рѣчи", то-есть тотъ сборникъ, который Салтыковъ самъ такъ озаглавилъ, рисуютъ намъ рядъ отдѣльныхъ эпизодовъ изъ обширной картины умственной смуты по поводу потрясенія „основъ".
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4