191 СОЧИНЕНІЯ Н. К. МИХАЙЛОВСКАГО. 192 жика". Мы видѣли ту бережность, съ которою Щедринъ относится къ жертвамъ безсовѣстной силы въ своемъ животномъ эпосѣ; ту неохоту, съ которой онъ рисуетъ безчестную слабость, вездѣ стараясь скрасить ее какой-нибудь комбинаціей добрыхъ чувствъ. Въ сферѣ канцелярій, редакцій, салоновъ, трактировъ онъ такъ не церемонится. Достаточно припомнить фигуру Очищеннаго въ „Современной идилліи". Этотъ „злокачественный старикъ" былъ прежде помѣщикомъ и судился за злоупотреблеиіе помѣщичьей властью. Значить, въ началѣ своей исторіи онъ былъ рыцаремъ безнаказанной оплеухи, представителемъ безсовѣстной силы, а кончаетъ онъ тѣмъ, что носитъ на щекѣ своей таксу безчестія и только и ждетъ, чтобы его кто-нибудь сильный изувѣчилъ или по крайней мѣрѣ обругалъ. Въ отношеніяхъ Салтыкова къ народу нѣтъ и слѣда такого безжалостнаго презрѣнія. Онъ утверждаетъ, что „вся наша умственная дѣятельность въ этомъ случаѣ должна быть обращена не къ обвиненіямъ, а исключительно къ тому, чтобы отыскать для массъ выходъ изъ той глубокой безсознательности, которая равно вредна для нихъ, какъ и для насъ" („Письма изъ провинціи"). Самъ чувствуя эту особливую нѣжность и бережность, онъ спрашиваетъ: „почему представленіе о толпѣ, несмотря на явную ея жестокость, дикость и неразвитость, имѣетъ для насъ нѣчто заманчивое и симпатичное"? Резоны для этого оказываются очень вѣскіе. Не говоря о тѣхъ, если можно такъ выразиться, красотахъ народной жизни, которыя обусловливаются трудовымъ началомъ, для разныхъ происходящихъ въ ней возмутительныхъ вещей есть сильно смягчающія обстоятельства. Если „историческій народъ" въ томъ или другомъ отношеніи не хорошъ, то за оправданіемъ его не далеко ходить, оно заключается въ прилагательномъ „историческій". Тяжелый наслѣдственный опытъ воспиталъ ту безучастность къ чужому горю, которую мы часто можемъ наблюдать въ народной жизни, и то раболѣпное отнопгеніе къ силѣ, которое встрѣчается еще чаще. Притомъ же эта жестокость и это преклоненіе передъ силой не представляютъ собою чего-нибудь вполнѣ сознательнаго: мальчикъ безъ штановъ не продалъ душу чорту, а отдалъ ее даромъ. Поэтому здѣсь нѣтъ и не можетъ быть мѣста обвиненіямъ, а есть мѣсто только скорби за печальное настоящее и заботамъ о лучшемъ будущемъ. Затѣмъ, въ качествѣ мотива любовнаго отношенія къ народу выступаетъ та „фатальная" связь людей мысли съ народомъ, о которой я уже говорилъ въ прошлой главѣ. Фактъ, указанный Салтыковымъ, заслуживаете самаго серьезнаго вниманія. Исторія дѣйствительно показываетъ, что „тѣ люди, которыхъ мы не безъ основанія называемъ лучшими, всегда съ особенною любовью обращались къ толпѣ, и что только тѣ политическіе и общественные акты получали дѣйствительное значеніе, которые имѣли въ виду толпу". Комментаріи Салтыкова къ этому факту чрезвычайно оригинальны. „Тутъ, въ этомъ служеніи толпѣ, имѣется даже очень ясный эгоистическій разсчетъ, ибо, какъ бы мы ни были развиты и обезпечены, мы все-таки до тѣхъ поръ не иолучимъ возможности быть нравственно покойными и мирно наслаждаться нашимъ развитіемъ, покуда все, что насъ окружаетъ, не прядетъ хотя въ нѣкоторое съ нами равновѣсіе относительно матеріальнаго и духовнаго благосостоянія. Человѣкъ нуждается въ обществѣ себѣ подобныхъ совсѣмъ не по капризу, а потому, что природа его по преимуществу общительная. Следовательно, стоя на недосягаемой высотѣ, онъ тѣмъ сильнѣе почувствуетъ свое одиночество, чѣмъ забитѣе и безотвѣтнѣе будетъ масса, которой чуждается его гордая мысль". Притомъ же, „мы не можемъ считать себя водворенными въ мірѣ законности, пока представленіе о законности не имѣетъ въ понятіяхъ массъ никакого опредѣленнаго смысла. Мы не имѣемъ основанія считать себя обезнеченными отъ неожиданностей, покуда эти неожиданности будутъ имѣть въ массахъ своихъ добровольный и всегда готовый къ услугамъ орудія". По всѣмъ этимъ соображеніямъ Салтыковъ настаивалъ на сближеніи съ народомъ, причемъ оговорился, что сближеніе это не должно быть ни славянофильскимъ мистицизмомъ, ни ласкательствомъ предразсудкамъ и дикости, потому только, что они родились въ народѣ. На первый разъ онъ рекомендовалъ „просто изученіе народныхъ нуждъ и нредставленій, сложившихся болѣе или менѣе своеобразно, но все-таки принадлежащихъ несомнѣнно взрослому человѣку". Такъ писалъ Щедринъ въ „Письмахъ изъ провинціи" въ 1868 г. Двенадцать лѣтъ спустя онъ опять заговорилъ о сближеніи или единеніи съ народомъ въ „За рубежемъ", но уже, повидимому, въ совсѣмъ другомъ тонѣ. Онъ считалъ это единеніе невозможнымъ. Однако, здѣсь нѣтъ противорѣчія съ вышеприведеннымъ, какъ видно изъ слѣдующихъ словъ сатирика: „Бываютъ историческія минуты, когда массы преисполняются угрюмостью и недовѣріемъ, когда онѣ сами непостижимо упорствуютъ, оставаясь во тьмѣ и въ недугахъ. Не потому упорствуютъ, чтобы не понимали свѣта и исцѣленій, а потому, что источникъ этихъ благъ заиодозрѣнъ ими. Въ піакгя минуты къ этому валяющемуся во тьмѣ и недугахъ міру нельзя подойти
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4