11 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 12 то-есть сунулъ бумажку, „со злости". Дѣвушка ушла и тѣмъ „Записки изъ подполья", собственно говоря, и кончаются. Я очень бѣгло издожилъ содержаніе этой повѣсти, минуя множество чрезвычайно тонкихъ подробностей. Вся повѣсть представляете какое-то психологическое кружево. Но я думаю, что и изъ тѣхъ грубыхъ очертаній, которыми передана повѣсть у меня, видно, какъ глубоко интересовался Доетоевекій явленіями жестокости, тиранства, мучительства, и какъ пристально онъ къ нимъ приглядывался. Можетъ быть, самое интересное въ „Запискахъ изъ подполья" это — безыричинность озлобленія подпольнаго человѣка противъ Лизы. Вы не видите причинъ его озлобленности вообще. Человѣкъ является на сцену сорокалѣтнимъ мужчиной, вполнѣ готовымъ, и что въ его жизни такъ изломало его—остается, говоря слогомъ Кайданова, покрыто мракомъ неизвѣстности. Точно вся его гнусность какимъ-то самозарожденіемъ должна объясняться или даже никакого объясненія не требуетъ. На этотъ счетъ въ повѣсти есть только общія фразы, лишенныя опредѣленнаго содержанія, —вродѣ того, напримѣръ,что подпольный человѣкъ отвыкъ отъ „живой жизни" и прилѣпился къ жизни „книжной". Но положимъ, что авторъ просто такъ и хотѣлъ готоваго злеца и мучителя изобразить, и, во всякомъ случаѣ, это его, автора, дѣло, а не черта характера подпольнаго человѣка. Гораздо любопытнѣе то обстоятельство, что подпольный чедовѣкъ начинаетъ мучить Лизу въ самомъ дѣлѣ рѣшительно ни съ того, ни съ сего: просто, она подъ руку подвернулась. Ни причинъ для злости противъ нея нѣтъ, ни результатовъ никакихъ подпольный человѣкъ отъ своего мучительства не предвидитъ. Онъ предается своему занятію единственно изъ любви къ искусству, для „игры". Съ этою ненужною жестокостью мы еще встрѣтимся. А теперь замѣтимъ только, что самая постановка картинъ жестокости въ рамки ненужности свидѣтельствуетъ о дѣнѣ, которую давалъ Доетоевекій этому сюжету. Герой могъ бы мучить Лизу съ благою цѣлью наведенія ея на путь истины; могъ бы мстить ей за какуюнибудь обиду, насмѣшку и т. п. Картина потрясенной души во веѣхъ этихъ случаяхъ была бы налицо. Но Доетоевекій отвергъ всѣ внѣшніе, посторонніе мотивы: герой мучитъ, потому что ему хочется, нравится мучить, Ни причины, ни цѣли тутъ нѣтъ, да вовсе ихъ, по мысли автора, и не надо, ибо есть жестокость безусловная, жестокость ап шкі іііг віеіі, и она-то интересна. По этой иди по какой другой причинѣ, но довольно трудно сказать, какъ относится Доетоевекій къ своему герою. Въ двухъ-трехъ заключитедьныхъ строкахъ онъ называетъ. его отъ себя безразличнымъ въ нравственномъ отношеніи именемъ „парадоксалиста". Что касается уметвеннаго багажа подпольнаго человѣка, то здѣсь можно найти очень, различныя вещи; между прочимъ и такія филоеофекія размышленія (напримѣръ, освободѣ води), которыя не имѣютъ ровно'никакого отношенія къ жестокости, а также такія, которыя очень родственны самому Достоевскому. Въ „Запискахъ изъ подполья", напримѣръ, впервые, еще въ неясной и вопросительной формѣ, является одна изъ излюбленнѣйшихъ мыслей ноелѣднихъ лѣтъ дѣятельности Достоевскаго. Подпольный человѣкъ пишетъ; „И почему вы такъ твердо, такъ торжественно увѣрены, что только одно нормальное и положительное, однимъ словомъ, только одноблагоденствіе человѣку выгодно? Не ошибается ли разумъ-то въ выгодахъ? Вѣдь, можетъ быть, человѣкъ дюбитъ не одно бдагоденствіе? Можетъ быть, онъ ровно настолько же любитъ етраданіе'?Можетъбыть,. страданіе ему ровно настолько же и выгодно, какъ бдагоденствіе? А человѣкъ иногда ужасно любитъ страданіе, до страсти —это фактъ". Если читатель припомнитъ, какъ впоедѣдетвіи Доетоевекій страстно проповѣдывалъ страданіе, какъ онъ видѣлъ въ етраданіиинтимнѣйшее требованіе духа русскаго народа; какъ онъ возводилъ въ перлъ созданія острогъ и каторгу; если читатель припомнитъ все это, то, можетъ быть, удивится,, встрѣтивъ ту же мысль въ запискахъ жестокаго звѣря. Но въ томъ-то и вопроеъ—звѣрь. ли еще подпольный человѣкъ съ точки зрѣнія Достоевскаго. Мнѣнія подпольнаго человѣка о еамомъ себѣ на первый взглядъ поражаютъ безпощадностью: всякую, повидимому, мерзость чедовѣкъ готовъ разсказать. Но, всматриваясь въ эту странную иеповѣдь. нѣеколько ближе, вы видите, что подпольный человѣкъ очень не прочь не только порисоваться своей безпощадностью къ самому себѣ, а и оправдаться до извѣетной степени, Прежде всего, онъ вовсе не считаетъ себя уродомъ,человѣкомъ исключительнымъ по су ществу .Онъ, правда, подагаетъ себя дѣйствительно исключительнымъ чедовѣкомъ, но только по смѣдости мысли и ясности созканія. Онъ говоритъ, нанримѣръ: „Что же собственно до менякасается, товѣдь я тольш доводилъ въ моей жизни до крайности то, что вы не осмѣливались доводить и до половины, да еще трусость свою принимали за благоразуміе, и тѣмъ утѣшалиеь, обманывая сами себя". Въ другомъ мѣетѣ, пространно толкуя о „насдажденіи въ зубной боли", подпольный человѣкъ утверждаетъ, что всякій „образованный человѣкъ девят-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4