С: Щ Шьіі Ші-т іі ж ІІ і» 11 шш І 1 ІІ, ';і. і:: : ••• I Ііі ІИ ЯП ИВ У ' I Ш5
т -Уч-б? <т1! ПОЛНОЕ СОБРАН СОЧИНЕНІЙ ашхйндовск % го томъ пятый Жестокій талантъ (1882 г.) —Г. И. Успенскій (1888 г.) —Щедринъ (18891890 г.) —-Герой безвременья. —Н. В. Шелгуновъ. —Записки современника (1881 —1882 г.) —Письма посторонняго въ редакщю „Отечественныхъ Записокъ" (1883 —1884 г.) ИЗДАНІЕ 4-Е |1. |1. Щи^айдовскагоЩ ігг -о СЭ -А. о ©Э т— ЕГіоэ пзи €0 С.-ПЕТЕРБУРГЪ Типографія М. М. Стасюлевича, Вас. остр., 5 лин., 28 1908
■ѵ-- ■ ■„ -••а• у в л-. •чП^ ' ;Г' Ѵч Ѵ\ /\ ѵ'\ ЖЕСТ0К1Й ТАЛАНТЪ *). (Полное собраніе сочиневій Ѳ. М. Достоевскаго. Темы II и III. Спб. 1882). "Человѣкъчпте.темъ. -деспотъ отъ природы и любитъ быть муДостоевскт („Егрокъ"). Тираанія есть привычка, обращающаяся въ потребность. Достоевскііі („Дядюшкинъ сонъ"). Я. до того дошеіъ, что иногда теперь думаю, что любовь-то и заключается въ добровольно дарованномъ отъ любимаго предмета правѣ падъ нишъ тпранствовать. Достоевскш („Записки изъ подполья"). Странная вещь, эта дружба! Положительно могу сказать, что я на девять-десятыхъ сталъ съ нимъ друженъ изъ злобы. Достоевскш („Крокодилъ"). Одять Достоевскій **). Да, опять Достоевскій, и, можетъ быть, это повторится еще не разъ. Не то чтобы Достоевскій представлялъ собою одинъ изъ тѣхъ центровъ русской умственной жизни, къ которымъ критика должна волей-неволей часто возвращаться, въ виду быощаго въ нихъ общаго пульса. Есть люди, которые желали бы сдѣлать изъ него нѣчто подобное; но, несмотря на старательность этихъ людей, принимающихся за свое дѣло съ терпѣніемъ дятла, ничего какъ-то изъ ихъ усилій не выходитъ. Одинъ г. Орестъ Миллеръ чего стоитъ! Онъ именно подобенъ дятлу, когда въ своихъ статьяхъ и публичныхъ лѳкціяхъ, имъ же нѣсть мѣры и числа, восхваляетъ Достоевскаго, воздаетъ хвалу Достоевскому, восторгается Достоевскимъ, благовѣститъ о Достоевскомъ и восклицаетъ: о, Достоевскій! Правда, этими склоненіями и ограничивается роль г. О. Миллера, какъ пропагандиста и коммента- *) 1882 т., сентябрь, октябрь. **) Ом. ниже, гл. II „Записокъ Современника^. Н. К. МИХАМОВСКШ, т. ѵ. тора, но, все-таки, подумайте, сколько тутъ вложено труда! А гдѣ результатъ? Болѣе стремительный Владиміръ Соловьевъ дѣйствуетъ наскокомъ. Мнѣ попалась какъ-то литографированная рѣчь или лекція г. Соловьева о знаменитомъ покойникѣ. Она была построена приблизительно такъ: въ мірѣ нолитическомъ данной страной управляете всегда, въ концѣ концовъ, одинъ человѣкъ; то же самое и въ мірѣ нравственномъ: здѣсь всегда есть одинъ духовный вождь своего народа; этимъ единымъ вождемъ былъ для Россіи Достоевскш; Достоевскій былъ пророкъ божій! Я ручаюсь за слова „пророкъ божій" и за конетрукцію этихъ размышленій, если можно назвать размышленіями переправу по жердочкамъ и граціозные прыжки съ одной жердочки на другую безъ всякой мысли о томъ, чтобы какъ-нибудь укрѣпить ихъ и связать. Во всякомъ случаѣ, переправа выполнена, г, Соловьевъ на томъ берегу, и торжественно и побѣдоносно кричитъ; вотъ пророкъ божій! Гдѣ же результатъ? Я не только не вижу результата, а и г. Соловьева не вижу, ни его самого, ни нровозглашеннаго имъ пророка. Еакіе-то совсѣмъ другіе люди занимаютъ сцепу, а я пророка божія" не поминаютъ въ 1
3 сочиненія н. к. михайловсеаго. 4 'своихъ молитвахъ даже тѣ, кто, такъ или иначе, хотѣлъ примазаться къ имени Достоевскаго на его свѣжей могилѣ. Погибе память его съ шумомъ. Шуму было много, это правда, но, въ сущности, шумомъ все и кончилось. Шумъ составился изъ двухъ теченій, Во-первыхъ, всегда есть плакальщиёи , люди особенно умиленно настроенные или настраивающіе себя, которые вмѣсто того, чтобы серьезно и трезво отнестись къ потерѣ, начинаютъ, по простонародному выраженію, вопить и причитать: такой-сякой, сухой-немазаный. Это бы еще ничего, конечно, потому что вѣдь, можетъ быть, покойникъ и въ самомъ дѣлѣ такой-сякой. Но надо все-таки же объ этомъ хоть съ приблизительною точностью дать себѣ отчета, а не разбрасывать сокровища своего умиленія, что называется, зря. А то придется по прошествіи нѣкотораго времени умиляться по новому поводу и притомъ такъ, что о предъидущемъ не будетъ даже помину. Такъ именно и произошло со многими- по случаю смерти Достоевскаго. Но кромѣ такихъ умиленныхъ, которыхъ собственно мамка въ дѣтствѣ ушибла, почему съ тѣхъ поръ отъ нихъ и отдаетъ умиленіемъ, а чѣмъ и какъ умиляться —это имъ безразлично; кромѣ, говорю, этихъ, есть еще разные болѣе или менѣе тонкіе политиканы. Такіе не зря умиляются, а примазываются къ умиленію и тоже въ грудь себя колотятъ, и тоже ризы свои раздираютъ, но единственно въ тѣхъ видахъ, чтобы „поймать моментъ". А прошелъ момента, прошла и нужда. Достоевскій въ послѣднее время передъ смертью изображалъ изъ себя какой-то оплота оффиціальной мощи православнаго русскаго государства въ связи (не совсѣмъ ясной и едва ли самому Достоевскому понятной) съ нѣкоторымъ мистически народнымъ элементомъ. Ну, кто пожелалъ, тотъ въ этихъ направленіяхъ и примазался къ имени крупнаго художника, въ самый моментъ смерти загорѣвшемуся такимъ, казалось, яркимъ огнемъ. Прошло нѣсколько времени, и гдѣ же вы теперь найдете у гг. Аксакова, Каткова и иныхъ слѣды ихъ стенапій и разодранныхъ на могилѣ Достоевскаго ризъ? Гдѣ тѣ ноученія, которыя они черпаютъ въ трудныхъ случаяхъ изъ твореній столь прославленнаго учителя? Я, впрочемъ, отнюдь ихъ въ этомъ не виню. Они виноваты только въ томъ, что раздули иди старались раздуть значеніе талантливаго художника до размѣровъ духовнаго вождя своей страны („пророка божія"). Но если облыжно созданный вождь никуда не ведетъ ихъ, то это вполнѣ натурально. Для наглядности припомните, что происходило какой-нибудь мѣсяцъ тому назадъ. Умеръ генералъ Скобелевъ. Умеръ внезапно, будучи на верху почестей и популярности. Разумѣется, явились плакальщики (впереди всѣхъ, какъ водится, г. Гайдебуровъ въ должности церемоніймейстера) и политиканы (впереди всѣхъ г. Аксаковъ, расчищая мѣсто генералу Черняеву и графу Игнатьеву поближе къ траурному катафалку Скобелева). Пройдетъ нѣсколько времени, и если нашу родину постигнетъ скорбь войны, всѣ не разъ вспомпятъ „бѣлаго генерала", даже тѣ, кто по справедливости считалъ безтактными и дѣтскими его парижскіе ораторскіе опыты: дескать, вотъ бы тутъ Скобелева нужно! или: былъ бы Скобелевъ живъ, такъ было бы то-то и то-то! Конечно, будь бѣлый генералъ живъ, можетъ быть, ему и счастье измѣнило бы, и разное другое могло случиться, но вѣрно, что, въ случаѣ войны, его имя будетъ часто поминаться. Укажите же тѣ трудные случаи, въ которыхъ сами плакальщики и политиканы, не говоря о простыхъ смертпыхъ, вспомнили какъ бы съ вѣрою и надеждою о Достоевскомъ: онъ бы выручилъ, онъ бы научилъ, показалъ свѣтъ! Ничего подобнаго не было, а со смерти Достоевскаго прошло только полтора года или, пожалуй, уже полтора года. Это время слишкомъ короткое, чтобы забыть духовнаго вождя и божія пророка, и слишкомъ продолжительное, чтобы не было случая со скорбнымъ вздохомъ вспомнить о помощи, которую пророкъ оказалъ бы, еслибы былъ живъ. А припомните-ка, какіе это были полтора года —волосы на головѣ дыбомъ встанутъ! Но Вогъ съ нимъ, съ этимъ вздоромъ о роли Достоевскаго, какъ духовнаго вождя русскаго народа и пророка. Этотъ вздоръ стоило отмѣтить, но не стоитъ заниматься подробнымъ его опроверженіемъ. Достоевскій просто крупный и оригинальный писатель, достойный тщательнаго изученія и представляющій огромный литературный интересъ. Только такъ изучать его мы и будемъ. Тотчасъ послѣ смерти Достоевскаго мы представили читателю бѣглую характеристику литературной физіономіи покойника, предполагая съ теченіемъ времени возвратиться къ болѣе подробному развитію нѣкоторыхъ частностей. Между прочимъ, было упомянуто, что къ тому страстному возвеличенію страданія, которымъ кончилъ Достоевскій, его влекли три причины: уваженіе къ существующему общему порядку, жажда личной проповѣди и жестокость таланта. Этой послѣдней чертой мы и предлагаемъ читателю теперь заняться.
5 ЖЕСТОВІЙ ТАЛАНТЪ. 6 Второй и третій томы полнаго собранія сочиненій Достоевскаго представляютъ для этого прекрасный поводъ. Здѣсь собраны неболыпіе повѣсти и разсказы, изъ коихъ нѣкоторые большинство читателей едва ли даже помнятъ, но которые, однако, для характеристики Достоевскаго представляютъ -огромный интересъ. Во второй томъ вошли: „Бѣдные люди", „Двойникъ", „Господинъ Прохарчинъ", „Романъ въ девяти письзіахъ", „Хозяйка", „Слабое сердце", „Чужая жена и мужъ подъ кроватью", „Честный воръ", „Елка и свадьба", „Бѣлыя ночи". Неточка Незванова", „Маленькій герой"; въ третій томъ: „Дядюшкинъ сонъ", „Село Степанчиково и его обитатели", „Скверный анекдота", „Зимнія замѣтки о лѣтнихъ впечатлѣніяхъ", „Записки изъ подполья" „Ерокодилъ или необыкновенное событіе въ пассажѣ", „йгрокъ". Все это вещи весьма различной художественной цѣнности и весьма различной извѣстности. Кто не знаетъ „Бѣдныхъ людей"? Ну, а, напримѣръ, разсказъ „Чужая жена и мужъ подъ кроватью" едва ли многіе читали. И по всей справедливости не читали: разсказъ плохъ. Но для нашей цѣли этотъ ничтожный разсказъ можетъ оказаться очень полезнымъ и важнымъ. Въ этихъ мелочахъДостоевскій остается все-таки Достоевскимъ со всѣми особенными силами и слабостями своего таланта и своего мышленія. Въ нихъ, въ этихъ старыхъ мелочахъ можно найти задатки всѣхъ послѣдующихъ образовъ, картинъ, идей, художественныхъ и логическихъ пріемовъ Достоевскаго. И было бы въ высшей степени интересно совершить эту операцію вподнѣ, отъ начала до конца; то-есть прослѣдить всю, такъ сказать, литературную эмбріологію Достоевскаго. Но этой задачи мы на себя не беремъ и посмотримъ только на тѣ черты повѣстей и разсказовъ, вошедшихъ во второй и третій томы, которые оправдываютъ заглавіе предлагаемой статьи: жестокій талантъ. Прежде всего надо замѣтить, что жестокость и мучительство всегда занимали Достоевскаго и именно со стороны ихъ привлекательности, со стороны какъ бы заключающагося въ мучительствѣ сладострастія. По этой части въ его мелкихъ повѣстяхъ и разсказахъ разсыпано множество иногда чрезвычайно тонкихъ замѣчаній. Примѣры ихъ приведены у насъ въ эпиграфѣ. Простая выписка ихъ могла бы наполнить цѣлыя страницы; особенно если заимствовать ихъ не изъ старыхъ только мелочей Достоевскаго, а изъ его позднѣйшихъ вещей, когда въ его творческой фантазіи мелькалъ образъ Ставрогина („Бѣсы"), который „увѣрялъ, что не знаетъ различія въ красотѣ между какою-нибудь сладострастною звѣрскою штукой и какимъ угодно подвигомъ, хотя бы жертвою жизни для человѣчества, что онъ нашелъ въ обоихъ полюсахъ совпадете красоты, одинаковость наслажденія". Впрочемъ, и ниже, вовсе не касаясь послѣднихъ и крупныхъ произведеній Достоевскаго, мы увидимъ великолѣпные образчики того пониманія и того интереса, которые онъ вкладывалъ въ свои изображенія мучительскихъ поступковъ, и жестокихъ чувствъ. Конечно, художникъ на то и художникъ, чтобы интересоваться и понимать: ему „звѣздная книга ясна", съ нимъ „говоритъ морская волна". И хотя въ звѣздной книгѣ едва ли что-нибудь написано о жестокости, мучительствѣ, злости, да и морская волна о нихъ не говоритъ; но разъ эти вещи существуютъ и играютъ важную роль въ человѣческой жизни, художникъ долженъ интересоваться ими и понимать ихъ. Долженъ —это, впрочемъ, немножко сильно сказано. Платонъ изгналъ изъ своей идеальной республики поэта, „особенно искуснаго въ подражаніи и способнаго принимать множество различныхъ формъ". Платонъ понималъ величіе такого художника и предлагалъ украсить его вѣнками и облить благовоніями, но, вопреки прославленной многосторонности античпаго духа, все-таки выпроваживалъ его изъ республики, на основаніи „несовмѣстности нѣсколькихъ занятій въ одномълицѣ". Мы, конечно, не потребуемъ такой узкости и спеціализаціи поэтическаго творчества. Напротивъ, чѣмъ шире художникъ, чѣмъ больше струнъ души человѣческой онъ затрогиваетъ, тѣмъ онъ намъ дороже. Но нельзя же требовать, чтобы поэтъ съ одинаковою силою и правдою изобразплъ ощущешя волка, пожирающаго овцу, и овцы, пожираемой волкомъ. Которое нибудь изъ этихъ двухъ положеній ему ближе, интереснѣе для него, что и должно отозваться на его работѣ. Мнѣ попался очень удобный, по наглядности, примѣръ, и я думаю, что никто въ русской литературѣ не анализировалъ ощущеній волка, пожирающаго овцу, съ такою тщательностью, глубиною, съ такою, можно сказать, любовью, какъ Достоевскій, если только можно въ самомъ дѣлѣ говорить о любовномъ отношеніи къ волчьимъ чувствами И его очень мало занимали элементарные, грубые сорты волчьихъ чувствъ, простой голодъ напримѣръ. Нѣтъ, онъ рылся въ самой глубокой глубинѣ волчьей души, разъискивая тамъвещи тонкія,сложныя —не простое удовлетвореніе аппетита, а именно сладострастіе злобы и жестокости. Эта сиеціальность Достоевскаго слишкомъ бросается въ глаза, чтобы ея не замѣтить. Несмотря, однако, на то, что Достоевскій далъ въ сферѣ этой своей спеціальности много крупныхъ 1*
7 СОЧИНЕНІЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО, 8 и цѣнныхъ вещей, онъ какъ бы нѣсколько противорѣчитъ другой, обыкновенно усвоиваемой дѣятельности Достоевскаго чертѣ. Останавливаясь на нашей метафорѣ, иной скажетъ, ноясалуй, что Достоевскій, напротивъ, съособенною тщательностью занимался изслѣдованіемъ чувствъ овцы, пожираемой волкомъ; онъ вѣдь авторъ „Мертваго дома", онъ нѣвецъ „Ушшенныхъ и оскорбленныхъ", онъ такъ умѣлъ разыскивать лучшія, высшія чувства тамъ, гдѣ ихъ существованія никто даже не подозрѣвалъ. Все это справедливо и было еще болѣе справедливо много лѣтъ тому назадъ, когда оцѣнка Достоевскаго впервые отлилась въ ту форму, которая и донынѣ господствуем. Но принимая въ соображеніе всю литературную карьеру Достоевскаго, мы должны будемъ ниже придти къ заключенію, что онъ просто любилъ травить овцу волкомъ, причемъ въ первую половину дѣятельности его особенно интересовала овца, а во вторую— волкъ. Однако, тутъ не было какого-нибудь очень крутого поворота. Достоевскій не сжигалъ того, чему поклонялся, и не поклонялся тому, что сжигалъ. Въ немъ просто постепенно произошло нѣкоторое перемѣщеніе интересовъ и особенностей таланта: то, что было прежде на второмъ планѣ, выступило на первый, и наоборотъ. Добролюбовъ былъ въ свое время правъ, говоря объ относительной слабости таланта Достоевскаго, и о „гуманическомъ" направленіи его художественнаго чутья. Однако, и тогда уже были крупные задатки того большого, но жестокаго таланта, который такъ пышно развернулся впослѣдствіи. Второй и третій томы сочиненій Достоевскаго какъ нельзя лучше свидѣтельствуютъ объ этомъ. Это цѣлый тщательно содержимый звѣринецъ, цѣлый питомникъ волковъ разнообразныхъ породъ, владѣлецъ котораго даже почти не щеголяетъ своей богатой коллекціей, а тѣмъ паче не думаетъ объ извлеченіи изъ нея прямой выгоды; онъ такъ тонко знаетъ свое дѣло и такъ любитъ его, что изученіе волчьей натуры представляетъ для него нѣчто самодовлѣющее; онъ нарочно дразнить своихъ звѣрей, ноказываетъ имъ овцу, кусокъ кроваваго мяса, бьетъ ихъ хлыстомъ и каленымъ желѣзомъ, чтобы посмотрѣть на ту или другую подробность ихъ злобы и жестокости—самому посмотрѣть и, разумѣется, публикѣ показать. П. Начнемъ съ того отдѣленія звѣринца, которое называется „Записки изъ подполья". Подпольный человѣкъ (будемъ для краткости такъ называть неизвѣстное лицо, отъ имени котораго ведутся „Записки изъ подполья") начинаетъ свои запискинѣкоторыми философскими размышленіями. Приэтомъ, средибезразличныхъ для насъвъ настоящую минуту, но не лншенныхъ блеска и оригинальности мыслей, онъ выматываетъ изъ себя передъ читателемъ душу, стараясь дорыться до самаго ея дна и показать это дно во всей его грязи и гадости. Разоблаченіе происходитъ жестокое и именно въ томъ направленіи, чтобы предъявить публикѣ „всѣ изгибы сладострастія" злобы. Это уже само по себѣ производить впечатлѣніе чего-то душнаго, смраднаго, затхлаго; истинно точно въ подпольи сидишь, или точно какой-нибудь неряха прокаженный снимаетъ передътобой одну за другой грязпыя тряпки съ своихъ гноящихся, вонючихъ язвпнъ. Затѣмъ, разоблаченіе постепенно нереходитъ изъ словеснаго въ фактическое, то-естьидетъ разсказъ о нѣкоторыхъ подвигахъ героя. Разныя мелочныя и вздорныя обстоятельства, среди которыхъ онъ не перестаетъ злиться и искать новыхъ и новыхъ новодовъ для злобы, приводятъ подпольнаго человѣка въ веселый домъ и оставляютъ его тамъ ночевать. Здѣсь онъ заводить съ своей случайной, минутной подругой длинный и мучительный для нея разговоръ съ спеціальною цѣлыо ее поучать. Онъ ее вь первый разь въ жизни видитъ, ничего, собственно говоря, противъ нея не имѣетъ и имѣть не можеть. Но вь немъ заговорили волчьи инстинкты. „Болѣе всего меня увлекала игра", вспоминаетъ онъ. Дѣло удается не сразу. Волкъ пробуеть подойти къ намѣченной жертвѣ то съ той, то съ другой стороны, чтобы вѣрнѣе вонзить зубы. „Въ тонъ надо попасть, мелькнуло во мнѣ; сантиментальностыо-то немного возьмешь"... „пожалуй, и не понимаетъ, думаль я, дай смѣшно —мораль"... „картинками воть этими картинками-то тебя надо!—подумаль я про себя". Такъ поощрялъ себя подпольный спеціалисть жестокости и злобы, оглядывая и обхаживая свою жертву. Онъ началъ съ разсказа о видѣнныхь имъ похоронахъ публичной женщины, похоронахъ печальныхъ, бѣдныхъ, жалкихь, какія, дескать, и тебѣ предстоять; потомъ заговорилъ о судьбѣ публичныхъ женщинъ вообще, злорадно тыкая въ больныя мѣста и ища какихъ-нибудь уже готовыхъ рань, которыя было бы удобно бередить. Потомъ пошли картинки противоположнаго свойства, розовыя картинки семейнаго счастія, котораго слушательница лишена. Между прочимъ, система мучительства и жестокости вкладываютъ сюда еще одну лепту, разумѣется, вь соотвѣтственной случаю окраскѣ „Въ первое то время, говорить подпольный человѣкъ,
~/»:Г 9 ЖЕСТОКІИ ТАЛАНТЪ. 10 даже и ссоры съ мужемъ хорошо кончаются. Иная сама, чѣмъбольше любить, тѣмъбольше ссоры съ мужемъ завариваетъ. Право, я 5налъ такую: „такъ, вотъ, люблю, дескать, ■очень и изъ любви тебя мучаю, а ты чув- •ствуй. Знаешь ли, что изъ любви нарочно человѣка можно мучать?" Простому сердцу несчастнойслушательницы чужды эти утонченности, но „картинки" ее видимо нронимаютъ, и подпольный человѣкъ такъ и сыплетъ ими, точно хлыстомъ хлещетъ ими «вою жертву, уже прямо начиная предсказывать ей ея мрачную будущность, и болѣзнь, и смерть, и похороны, и все это выходить такъ безотрадно, такъ мучительно. Жертва пробуетъ сопротивляться, оттолкнуть отъ себя эти назойливыя, непрошенныя видѣнія недоступнаго счастіяинеизбѣжнаго несчастія. Но подпольный человѣкъ увлечешь „игрой" и умѣетъ вести ее. Однако, такъ какъ онъ только играетъ въ волки и овцы, даже въ помышленіи не имѣя „изъ мрака заблужденья горячимъ словомъ убѣжденья" и т. д., то... Но пусть онъ •самъ разсказываетъ. „Теперь, достигнувъ эффекта, я вдругъ струсилъ. Нѣтъ, никогда, никогда еще я не •былъ свидѣтелемъ такого отчаянія! Она лежала ничкомъ, крѣпко уткнувъ лицо въ подушку и обхвативъ ее обѣими руками. Ей разрывало грудь. Все молодое тѣло ея вздрагивало какъ въ судорогахъ. Оиершіяся въ груди рыданія тѣснили, рвали ее и вдругъ воплями, криками вырвались наружу. Тогда еще сильнѣе приникала она къ подушкѣ; •ей не хотѣлось, чтобы кто-нибудь здѣсь, хотя одна живая душа, узнала про ея терзаніе и слезы. Она кусала подушку, прокусила руку свою въ кровь (я видѣлъ это потомъ), или, вцѣпившись пальцами въ свои раснутавшіяся косы, такъ и замирала въ усиліи, сдерживая дыханіе и стискивая зубы". Этого подпольный человѣкъ не ожидалъ и растерялся, а растерявшись, ни съ того, ни съ сего далъ Лизѣ (такъ звали публичную женщину) свой адресъ и пригласилъ ее къ себѣ. Понятное дѣло, что на другой же день подпольный человѣкъ сталъ злиться и на себя, и на Лизу. Не за то, что безъ нужды и цѣли, а собственно ради „игры" измучилъ ее, а за то, что пригласилъ къ себѣ. Онъ утѣшалъ себя тѣмъ, что, можетъ быть, она и не придетъ, что ее, „мерзавку", не пустятъ. Иногда ему приходило въ голову самому съѣздить къ ней, „разсказать ей все" и упросить ее не приходить. „Но тутъ, при этой мысли, во мнѣ поднималась такая злоба, что, кажется, я бы такъ и раздавилъ эту „проклятую" Лизу, если бы она возлѣ меня вдругъ случилась, оскорбилъ бы ее, оплевалъ бы, выгналъ бы, ударилъ бы!" Прошелъдень,прошелъ другой, Лиза не шла. Подпольный человѣкъ началъ-было уже успокоиваться, какъ вдругъ, на третій день Лиза является и, вдобавокъ, застаетъ нашего героя въ самой неприглядной обстановкѣ и въ ссорѣ, чуть не въ дракѣ съ лакеемъ. Онъ „стоялъ передъ ней убитый, ошельмованный, омерзительно - сконфуженный и, кажется, улыбался, всѣми силами стараясь запахнуться полами своего лохматаго ватнаго халатишка". Послѣ нѣкоторыхъ истерическихъ нрелюдій, ломаній и вывертовъ, подпольный человѣкъ предложилъ Лизѣ чаю, и вотъ какъ онъ объ этомъ вспоминаетъ: — Пей чані —проговорилъ я злобно. Я али.тся на себя, но, разумѣется, достаться должно было ей. Страшная злоба нротивъ нея закипѣла вдругъ въ моемъ сердцѣ; такъ бы и убилъ ее, кажется. Чтобы отомстить ей, я поклялся мысленно не говорить съ ней во все время ни одного слова. „Она же всему причина", думалъ я. Молчаніе наше продолжалось уже минуть пять. Чай стоялъ на столѣ, мы до него не дотрогпвались: я до того дошелъ, что нарочно не хотѣлъ начинать пить, чтобы этиыъ отяготить ее еще больше, ей же самой начинать было неловко. Пѣсколько разъ она съ груствымъ недоумѣніемъ взглянула на меня. Я упорно молчалъ. Главный мученикъ былъ, конечно, я самъ, потому что вполпѣ сознавалъ всю омерзительную низость моей злобной глупости и въ то же время никакъ не могъ удержать себя. А затѣмъ пошли въ ходъ уже настоящіе волчьи клыки. Подпольный человѣкъ разразился длиннымъ монологомъ, прямо разсчитаннымъ на то, чтобы въ конецъ заколотить званую, но не желанную гостью; въ ту памятную для нея ночь онъ вралъ, смѣялся надъ ней, издѣвался; онъ пріѣхалъ, чтобы отомстить одному человѣку, а такъ какъ этого человѣка налицо не оказалось, а подвернулась она, то на нее и вылилась его злоба, ему до нея никакого дѣла не было и нѣтъ, и т. д., и т. д. Но разсчеты подпольнаго человѣка оказались невѣрными или, по крайней мѣрѣ, эффектъ его монолога оказался совершенно для негонеожиданнымъ. Изъ всей его злобной рѣчи Лиза поняла только, что онъ несчастливъ, бросилась къ нему, обняла и зарыдала. Подпольный человѣкъ на минуту смутился, но тотчасъ же въ сердцѣ его „вдругъ тогда зажглось и вспыхнуло другое чувство—чувство господства и обладанія". Подпольный человѣкъ поступилъ съ своей гостьей, какъ съ публичной женщиной, грубо, оскорбительно, такъ что она ощутила оскорбленіе, и сунулъ ей на прощанье въ руку пятирублевую бумажку (которую она не взяла—оставила на столѣ). Онъ прибавляетъ въ этомъ мѣстѣ своего разсказа, что сдѣлалъ эту жестокость.
11 СОЧИНЕШЯ Н. Е. МИХАЙЛОВСКАГО. 12 то-есть сунулъ бумажку, „со злости". Дѣвушка ушла и тѣмъ „Записки изъ подполья", собственно говоря, и кончаются. Я очень бѣгло издожилъ содержаніе этой повѣсти, минуя множество чрезвычайно тонкихъ подробностей. Вся повѣсть представляете какое-то психологическое кружево. Но я думаю, что и изъ тѣхъ грубыхъ очертаній, которыми передана повѣсть у меня, видно, какъ глубоко интересовался Доетоевекій явленіями жестокости, тиранства, мучительства, и какъ пристально онъ къ нимъ приглядывался. Можетъ быть, самое интересное въ „Запискахъ изъ подполья" это — безыричинность озлобленія подпольнаго человѣка противъ Лизы. Вы не видите причинъ его озлобленности вообще. Человѣкъ является на сцену сорокалѣтнимъ мужчиной, вполнѣ готовымъ, и что въ его жизни такъ изломало его—остается, говоря слогомъ Кайданова, покрыто мракомъ неизвѣстности. Точно вся его гнусность какимъ-то самозарожденіемъ должна объясняться или даже никакого объясненія не требуетъ. На этотъ счетъ въ повѣсти есть только общія фразы, лишенныя опредѣленнаго содержанія, —вродѣ того, напримѣръ,что подпольный человѣкъ отвыкъ отъ „живой жизни" и прилѣпился къ жизни „книжной". Но положимъ, что авторъ просто такъ и хотѣлъ готоваго злеца и мучителя изобразить, и, во всякомъ случаѣ, это его, автора, дѣло, а не черта характера подпольнаго человѣка. Гораздо любопытнѣе то обстоятельство, что подпольный чедовѣкъ начинаетъ мучить Лизу въ самомъ дѣлѣ рѣшительно ни съ того, ни съ сего: просто, она подъ руку подвернулась. Ни причинъ для злости противъ нея нѣтъ, ни результатовъ никакихъ подпольный человѣкъ отъ своего мучительства не предвидитъ. Онъ предается своему занятію единственно изъ любви къ искусству, для „игры". Съ этою ненужною жестокостью мы еще встрѣтимся. А теперь замѣтимъ только, что самая постановка картинъ жестокости въ рамки ненужности свидѣтельствуетъ о дѣнѣ, которую давалъ Доетоевекій этому сюжету. Герой могъ бы мучить Лизу съ благою цѣлью наведенія ея на путь истины; могъ бы мстить ей за какуюнибудь обиду, насмѣшку и т. п. Картина потрясенной души во веѣхъ этихъ случаяхъ была бы налицо. Но Доетоевекій отвергъ всѣ внѣшніе, посторонніе мотивы: герой мучитъ, потому что ему хочется, нравится мучить, Ни причины, ни цѣли тутъ нѣтъ, да вовсе ихъ, по мысли автора, и не надо, ибо есть жестокость безусловная, жестокость ап шкі іііг віеіі, и она-то интересна. По этой иди по какой другой причинѣ, но довольно трудно сказать, какъ относится Доетоевекій къ своему герою. Въ двухъ-трехъ заключитедьныхъ строкахъ онъ называетъ. его отъ себя безразличнымъ въ нравственномъ отношеніи именемъ „парадоксалиста". Что касается уметвеннаго багажа подпольнаго человѣка, то здѣсь можно найти очень, различныя вещи; между прочимъ и такія филоеофекія размышленія (напримѣръ, освободѣ води), которыя не имѣютъ ровно'никакого отношенія къ жестокости, а также такія, которыя очень родственны самому Достоевскому. Въ „Запискахъ изъ подполья", напримѣръ, впервые, еще въ неясной и вопросительной формѣ, является одна изъ излюбленнѣйшихъ мыслей ноелѣднихъ лѣтъ дѣятельности Достоевскаго. Подпольный человѣкъ пишетъ; „И почему вы такъ твердо, такъ торжественно увѣрены, что только одно нормальное и положительное, однимъ словомъ, только одноблагоденствіе человѣку выгодно? Не ошибается ли разумъ-то въ выгодахъ? Вѣдь, можетъ быть, человѣкъ дюбитъ не одно бдагоденствіе? Можетъ быть, онъ ровно настолько же любитъ етраданіе'?Можетъбыть,. страданіе ему ровно настолько же и выгодно, какъ бдагоденствіе? А человѣкъ иногда ужасно любитъ страданіе, до страсти —это фактъ". Если читатель припомнитъ, какъ впоедѣдетвіи Доетоевекій страстно проповѣдывалъ страданіе, какъ онъ видѣлъ въ етраданіиинтимнѣйшее требованіе духа русскаго народа; какъ онъ возводилъ въ перлъ созданія острогъ и каторгу; если читатель припомнитъ все это, то, можетъ быть, удивится,, встрѣтивъ ту же мысль въ запискахъ жестокаго звѣря. Но въ томъ-то и вопроеъ—звѣрь. ли еще подпольный человѣкъ съ точки зрѣнія Достоевскаго. Мнѣнія подпольнаго человѣка о еамомъ себѣ на первый взглядъ поражаютъ безпощадностью: всякую, повидимому, мерзость чедовѣкъ готовъ разсказать. Но, всматриваясь въ эту странную иеповѣдь. нѣеколько ближе, вы видите, что подпольный человѣкъ очень не прочь не только порисоваться своей безпощадностью къ самому себѣ, а и оправдаться до извѣетной степени, Прежде всего, онъ вовсе не считаетъ себя уродомъ,человѣкомъ исключительнымъ по су ществу .Онъ, правда, подагаетъ себя дѣйствительно исключительнымъ чедовѣкомъ, но только по смѣдости мысли и ясности созканія. Онъ говоритъ, нанримѣръ: „Что же собственно до менякасается, товѣдь я тольш доводилъ въ моей жизни до крайности то, что вы не осмѣливались доводить и до половины, да еще трусость свою принимали за благоразуміе, и тѣмъ утѣшалиеь, обманывая сами себя". Въ другомъ мѣетѣ, пространно толкуя о „насдажденіи въ зубной боли", подпольный человѣкъ утверждаетъ, что всякій „образованный человѣкъ девят-
13 ЖЕСТ0К1Й ТАЛАНТЪ. 14 надцатаго столѣтія" на второй, на третій день зубной боли стонетъ уже собственно не отъ боли, а отъ злости. „Стоны его становятся какіе-то скверные, пакостно-злые и продолжаются по цѣлымъ днямъ и ночамъ. И вѣдь знаетъ самъ, что никакой себѣ пользы не принесетъ стонами; лучше всѣхъ знаетъ, что онъ только напрасно себя и другихъ надрываетъ и раздражаетъ; знаетъ, что даже и публика, передъ которой онъ старается, и все семейство его уже прислушались къ нему съ омерзѣніемъ, не вѣрятъ ему ни на грошъ и понимаютъ про себя, что онъ могъ бы иначе, проще стонать, безъ руладъ и безъ вывертовъ, а что онъ только такъ, со злости, съ ехидства балуется. Дескать, „я васъ безпокою, сердце вамъ надрываю, всѣмъ въ домѣ спать не даю. Такъ вотъ не спите же, чувствуйте и вы каждую минуту, что у меня зубы болятъ. Я для васъ ужъ теперь не герой, какимъ прежде хотѣлъ казаться, а просто гаденькій человѣкъ, шенапанъ. Ну, такъ пусть же! Я очень радъ, что вы меня раскусили. Вамъ скверно слушать мои подленькіе стоны? Ну, такъ пусть скверно; вотъ я вамъ сейчасъ еще сквернѣй руладу сдѣлаю"... Не понимаете и теперь, господа? Нѣтъ, надо, видно, глубоко доразвиться и досознаться, чтобы понять всѣ изгибы этого сладострастія!" Такимъ образомъ, разница между подпольнымъ человѣкомъ и болыпинствомъ образованныхъ людей девятнадцатаго столѣтія состоитъ только въ томъ, что онъ яснѣе сознаетъ истекающее изъ злобы наслажденіе, а пользуются-то этимъ наслажденіемъ всѣ. Такое обобщеніе значительно смягчаетъ самобичеваніе подпольнаго человѣка. На людяхъ и смерть красна. Не очень уже, значитъ, скверенъ подпольный человѣкъ, если всѣ таковы; онъ даже выше остальныхъ, потому что смѣлѣе и умнѣе ихъ. Пусть же кто-нибудь изъ „образованныхъ людей девятнадцатаго столѣтія" попробуетъ бросить въ него камнемъ. Кромѣ этого смягчающаго или даже возвышающаго обстоятельства, подпольный человѣкъ рѣшился бы, можетъ быть, выставить еще одно. Читатель видѣлъ, что въ числѣ розовыхъ картинъ, которыми подпольный человѣкъ мучительски ущемлялъ душу Лизы, былъ абрисъ женщины, мучающей своего мужа изъ любви. А затѣмъ слѣдовало обобщеніе „знаешь ли, что изъ любви нарочно человѣка можно мучить?" О себѣ же подпольный человѣкъ прямо говоритъ: „любить у меня значило тиранствовать и нравственно превосходствовать. Я всю жизнь не могъ даже себѣ представить иной любви и до того дошелъ, что иногда теперь думаю, что любовь-то и состоитъ въ добровольно дарованномъ отъ любимаго предмета нравѣ надъ нимъ тиранствовать. Я и въ мечтахъ своихъ подпольныхъ иначе и не нредставлялъ себѣ любви, какъ борьбою, начиналъ ее всегда съ ненависти и кончалъ нравственнымъ покореніемъ, а нотомъ ужъ и представить себѣ не могъ: чтб дѣлать съ покореннымъ предметомъ?" Если разумѣть дѣло такъ, что вотъ, дескать,—уродъ, даже любви никогда не ощущавшій, то, конечно, нужно много смѣлости и искренности, чтобы сдѣлать такое заявленіе. Любовь, кажется, чувство достаточно общедоступное и достаточно само себя вознаграждающее. Чтобы испытать его, пе требуется какой-нибудь особенной умственной иди нравственной высоты, и должно быть въ самомъ дѣлѣ жалкій, скудный уродъ тотъ, на языкѣ котораго любовь и тиранство однозначущи или, по крайней мѣрѣ, всегда сонутствуютъ другъ другу. Это такъ. Ну, а если эта кажущаяся скудость мыслей и чувствъ совсѣмъ не уродство, а только глубина „проникновенія" въ душу человѣческую? Что если душа, ну, положимъ,хотьне человѣка вообще, а только образованнаго человѣка девятнадцатаго столѣтія, такъ ужъ устроена, что любовь и тиранство въ ней неизбѣжно цвѣтутъ рядомъ? Простому смертному не понять этого, да мало ли что! Простой смертный любуется на красоту красиваго лица, а ученый человѣкъ подойдетъ съ микроскопомъ, да и увидитъ въ этомъ красивомъ лицѣ цѣлую сѣть очень некрасивыхъ морщинъ, рытвинъ и пр. Такъ же и тутъ. Тонкіе психологи, вродѣ подпольнаго человѣка и самого Достоевскаго, могутъ находить въ душѣ такія вещи и такія сочетанія вещей, которыя намъ, простымъ смертнымъ, совершенно недоступны. И если въ самомъ дѣлѣ любовь и тиранство расту тъ, цвѣтутъ и даютъ плоды рядомъ, даже переходя другъ въ друга; если это нѣкоторымъ образомъ законъ природы, то опятьтаки кто изъ образованныхъ людей девятнадцатаго столѣтія носмѣетъ бросить камнемъ въ подпольнаго человѣка? Камень неизбѣжно отскочитъ отъ него, какъ отъ стѣны горохъ, и норазитъ самого метальщика. И, значить, подпольный человѣкъ опять оправданъ и даже возвеличенъ. Вѣдь ужъ не о себѣ лично, а въ видѣ общаго наблюденія онъ говоритъ: „знаешь ли, что можно изъ любви нарочно мучить человѣка?" Такое скептическое отношеніе кълу чшимъ или вообще благожелательнымъ чувствамъ едва ли ограничивается въ подпольномъ человѣкѣ одною любовью. Эпиграфомъ къ разсказу о встрѣчѣ съ Лизой (онъ имѣетъ отдѣльное заглавіе „По поводу мокраго снѣга") взяты стихи Некрасова: „Когда изъ мрака заблужденья, горячимъ словомъ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4