ss^^^W-'.^X 481 ПОУЧИТБЛЬНАЯ ИСТОРМ 0 НѢМЦАХЪ. 482 ной программы естественныя пауки были изгнаны, а исторія, географія и языки преподаваіись въ самоиъ сокращснпомъ и безтолковомъ видѣ. Въ универсптетахъвовсе небыло фплософскаго факультета, а внесшій 20 талеровъстудеитъосвобождался отъ изученія естествознанія и исторіи. Поступлепіе въ иноетранные университеты было строягайше запрещено. Иностранцыне могли быть даяседомаш- •яимн учителямп, а дѣти вхъ лринимались въ австрійскія заведенія только мололсе 10 лѣтъ, да п то съ величайшимизатрудненіями. Домашнимъобучепіемъ можно было заниматъся только по выдерлсаніи особаго экзаиена и съ дозволенія. полиціи. . При выборѣ казенныхъ учителеіі предписывалось обращать внимапіе прслсде веего па пхъ подитиче- ■ скія и религіозныя мнѣнія. Бнбліотекари обязаны были еяотодно доиоснтьобо всѣхъ книгахъ, которыя брали учителя. Полное умственноезатнінье и тупой обіцествеиныи индиферентизмъ были результатами такой системы народиаго образованія. «Благонамѣренность» торжествовала. Карлсбадскшш ностаповленіями всѣ періоднческія изданія н книги, имѣющія ыснѣс 20 лнстовъ, были нодчиненыцензурѣ, строгостикоторойноддерживалнсь и постепенно усиливалпсь нолицеискими раснорялгеніяин. Журпалистпка была совершенно подавлена идоведенадоничтолшства. «Всякій остороашыіі журпалистъ—писалъБерне въ 1819 г.— улсе теперь старается запастись хорошнми суррогатами, которыми онъ могъ бы нодслащать чай и кофе своихъ чнтателей въ томъ случаѣ, еслн какииъ-нибудь новымъ тарнфомъ на нропзведепія ума ввозъ обыкповеннаго сахара будетъ воонрещенъ. Осторолаіып журналпстъ нрннимается теперь улсе за солидныя науіш. Онъ занимаетсяастропоыіей, за исключеніемъ кометъ, потому что онѣ слулсатъ предвѣстииками войны и народпыхъ бѣдствій, — географіей, пропуская мѣста, гдѣ находятся минеральныя воды, такъ какъ въ этнхъ мѣстахъ собнраются конгрессы,—алгеброй, но бсзъ включенія въ нее плюсовъ и минусовъ, пбо онн нодлежатъвѣдѣнію финансоваго унравденія, —пснхологіей, не пускаясь только въ ученіе о душѣ знатпыхъ людей, —богословіеыъ, за исключеніемъ вопроса о свящепномъ союзѣ, —юриспруденціей, выключая уголовное судопроизводство, относящеесякъ обязанностямъ чиновниковъ, —философіеп безъ всякаго ограниченія, —нолезнымъ ученіемъ о клннообразномъ писыіѣ, конпческоыъ сѣчепіи и коренныхъ сдовахъ нѣыецкаго языка, —затѣмъ механикоіі, онтикой, этикой, реторикой, математикой, макробіотикой, динамикой, статикой, всевозмолшымп иками, за исключеніемъ лишь политшш, а'акъ какъонапрпнадлелштътолько нравнтельству». Пропзволъ и невѣліество цепзуры доходнли до крайнихъ предѣловъ. Въ Вѣнѣ, панр., не было нропущено цензуроюетихотворепіе Грилльпарцера на выздоровлеиіе австрійскаго наслѣднаго нринца, нотому что въ немъговорилось слншкомъ много о сердечной добротѣ принца и мадо объ его умѣ. Въ переводахъ шекспііровскаго Лпра не ііропускалось никакихъ «ненриличпыхъшутокъ», чтобыневыводить передъ публикой смѣшного короля. Въ сРазбойникахъ> Шиллера отецъ Мооръ былъ превращенъцензурою въ дядю; «Донъ Карлосъ» дозволялся только съ исключеніемъ всѣхъ тѣхъ мѣстъ, въ которыхъ говорится объ его любвп къ мачехѣ. Вошшцаніе «о, Боже» допускалось только на придворномъ вѣнскомъ театрѣ, а на всѣхъ нрочихъ его предписано замѣнять: «о, небо-*. Если въ романѣ цензоръ встрѣчалъ выраженіе: <у нея была бѣлая, пышная грудь», то зачеркивалъ его и ппсалъ: «спереди она была весьма хорошо сложена». Одналіды нрусскій король былъ очень огорченъ тѣмъ, что въ газетахъ говорятъ о Гете гораздо болыпе, чѣмъ о какомъ нибудь государѣ, и цензорамъ было предписано не нропускать впредь ни одной нодобной статьи!... Далсе сочиненія извѣстнаго гуманиста Гуттена были запрещенывъ Пруссіи, а въ Австріи запрещеныпочтивсѣ произведенія тогдашнейфранцузской литературы, даясе сочиненія историка Тьерри, Гиббона, Макіавелли, Байрона, Бентама— словомъ, нропзведенія всѣхъ лучшихъ представителей европейскоймысли или вовсе не допускались въ австрійской имперіи, или дозволядись, но въ крайпе обдерганномъи обезобралсенномъвидѣ. Даясе древніе греческіе и латинскіе классикипечаТались не иначе, какъ съ исключеніемъ всѣхъ мѣстъ, напоминавшнхъ о республикѣ. Реакція, по словамъ Берне, раздѣлившая нѣмецкій народъ на два класса—шпіоновъ и пшіонствуемыхъ, раснрострапила это раздѣленіе и на литературу. Съ этого времени одна часть ея стала исправлять подицейскія обязанности, надзиралаза другою частыо и преслѣдовала ее своими ^оносаші. Вся либеральиая лсурналистика была совершеннобезорулснапередъ этими литературнымисыщііками, которымъ дозволялись всякія безобразія, всякая лоясь; ее ясе лишали возмолсиости не только нападать на сикофантовъ, но даисе защііщаться отъ ихъ клеветъ и пвеинуацій. Эта диктатура, ноддерживаемая произволомъ полиціи, налагала печать молчанія на всю лнберальную литературу, отклоняя ученыхъ и литераторовъ отъ насущныхъ вопросовъ лснзни и заставляя ихъ возноситься въ заоблачныя сферы «пауки для науки», въ сферы, которыхъ не касался надзоръ полиціи. Этого мало. Еастрируя однихъ, реакція въ копецъ развращала другихъ посредствомъ подкупа. Благодаря деньгамъ, мѣстамъ и разнымъ отличіямъ, всличайшіс люди Германіп, какъ, панр., Гете и Гегель, превращались въ угодниковъ, льстившихъ своимъ милостивцамъ,а второстепенные таланты, какъ Арндтъ, братья Шлегели, Генцъ, Стеффенеъ, мельчали до ношлостіі. «Они—говоритъ Берне— уналн изъ царства солнечнагосвѣта и истшіы въ царство тьмы и безумія, изъ орловъ сдѣлалисьсовамн; чтобы не оставаться узпиками, они сдѣлались тюремщшсами и началитакъ гордо побрякивать своими ключаии, какъ будто ими они отворпли дверь истипы, а не занерлп ее; и тутънришли къ нимъ всѣ лііцемѣры и дураки, и стали цѣловать ключи истипы, и чтить добродѣтслыіыхъ ключарей». Продажностьписателейдоходнла тогда 16
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4