295 ШАІПКОВЪ, С. С. 296 скія Вѣдомости».—«Въ противность всѣмъ существованіямъ, которыя его христіанское величество изъявплъ въ объявденіяхъ своихъ, адское нѣкое соимище людеп, сотрясшихъ съ себя бразду вѣры и нравовъ, позабывшихъ человѣчество, стыдъ, потерявшихъ уваженіе къ довѣренноетп ц законамъ, и которыхъ Франція стыдится иазывать своими сынами... приступило къ тюльерійскому дворцу, обиталищу добродѣте,ігънѣйшаго монарха», и произошла битва. Но зачѣмъ <сіи разбойникиприступали къ обиталищу добродѣтельнѣйшаго ыоыарха» —объ этомъ ни слова! Далѣе разсказывается, что король <съ выеокою своею супругою и двумя дѣтьмп» цѣлый день провелъ въ національпомъ собраиіи, которое и провозгласило его низложеніе. Потомъ снова начинаетсяплощадная брань. «Клеветы, воровства, убійства, святотатства, изгианіе всенародныхъ нравовъ, безстыдные улыслы протпвъ цѣломудрія, звѣрское пасиліе смутившихъ кротость пола—все то адское опое сходбище якобппцевъ пропзвело въ дѣйство» (1792, №73). 0 казнп Людовпка было сообщепо только коротенькое пзвѣстіе, что «лишенъ жизни милосердыпи справедливып государь, который пользою народа своего занимался, даровавъ ему безчисленпыя выгоды и благодепствія; и въпеисчетньшбѣдствія повержено на долгое время государство, которое раздираемо будетъ всѣми казнями, свыше посылаемымина богоотступныхъ» (1793, JYs 12). Послѣ подобнаго же извѣстія о казнп королевы, Франція вовсе перестала существовать для русской чптающей иублики, которая знала только, что этастрана погибаетъ отъ злодѣяпіп безбожныхъ возмутптелейи что духъ послѣднпхъ пропикъ уже въ Россію, обнаружпваясь здѣсь въ такихъ возмутительныхъ идеяхъ, какъ мысль объ освобожденіи крестьянъ, и въ такихъ злодѣйскихъ сочипепіяхъ, какъ книга Радищева. За неимѣніемъ и невозможностыо другой періодіічесЕОЙ • прессы, кромѣ офиціальной или офиціозной, русское общество получало о революціи совершенно одностороннеепредставленіе. видѣло въ ней только рядъ злодѣяиій, будто бы порожденныхъ безбожпыми ппсатеіями, и не имѣло никакого понятія о сущеетвениой сторонѣ этого переворота, которымъ пачиналась новая эра въ исторіи человѣчевтва. Подъ казонной вьшравкой русская политическая мысль получила крайнеереакціонное направленіе, которое опиралось на старппные московско- визаитійскіе идеалы и гарантировалось искусствепно поддерживаемымъ политическимъ невѣжествомъ массы. Эта боязнь фрапцузской заразы была не что ипое, какъ рѣшительная реакція европепзму и началамъ потровскихъ реформъ. Модный. европсйскій лиоерализмъ и увлеченіе западомъ оказались горышмп ошибкамп, отъ которыхъ не только нунжо предохранять средніе и низшіе классы, по пеобходимо освободиться п высшимъ. Либерализмъ п «мода на умы», какъ выражались тогда, были пгрушками заннмательпымии пикантными, но опасными. Тягостиыя воспоминанія о преобладаніп съ Петва иностранцевъпадъ русскиии, борьба съ нпми во всѣхъ отрасляхъ обществепноп дѣятельности, предпочтеніе, всюду оказывавшееся иностранцамъ, начиная съ арміи и кончая кухнею. иаконецъпренебреженіе иностранцевъкъ «русскимъ варварамъ» и ихъ похвальбы тѣмъ, что Петръ иросвѣтнлъ «москвптянъ» посредствомъихъ, —все это содѣпствовало упомянутой реакціи и выдвпгало на сцену славяпофильскій патріотизмъ. Сама Екатерина, Бецкій, кн. Дашкоііа, Фонвпзинъ, Щербатовъ, Болтинъ, Державинъ—всѣ болѣе или менѣе отрицательно отпосились къ роформамъ Петра, и хотя это дѣлалось иногда для того только, чтобы повторять па разные лады ходячій тогда комплиментъ государынѣ— «Петръ россамъ дадъ тѣда, Екатерина —душу>, — но антипетровскоенаправленіе все-такивъ весьма еильной степенп овладѣло людьми того времени. Петръ хотѣлъ, какъможно скорѣе, сдѣлать изъ Россіи европеискую страну и вести ее на ряду съ Европой; Екатеринаже, особенпо въ копцѣ своего царствованія, отреклась отъ великой идеи Петра, считая опасными всѣ «поспѣшныя и преждевременныя реформы», «противныя умоначертапію націи». «.He созрѣли-», чнепримѣнимо къ Россги*, эти столь хорошо знакомыя намъ фразы были изобрѣтены еще въ то время. Реформа Петра, по мпѣнію Щербатова, развратила русскіе нравы, «истребпла мыслиблагороднойгордости въ дворяпахъ.ибо стали не роды почтенны, но чины и заслуги и выслугп!>,т.-е. прислуживанье; «пскрепняяпривязанпость къ вѣрѣ стала исчезать, твердость уменьшилась, устуная мѣсто нагло стремящейсялести; роскошь и сластолюбіе положпди оспованіе своей власти, а симъ побужденіемъ и корыстолюбіе къ разруіпенію законовъ и ко вреду гражданъначало проникать въ судебныя мѣста». Болтипъ шелъ еще дальше п открыто стоялъ за допетровскую Русь. «До Петра русскій пародъ былъ единообразенъ въ своихъ обычаяхъ»,—говоритъ онъ,—ітвердъ въ правилахъ, благоразуменъ, прозорлпвъ и осмотрителенъвъ своихъ дѣйствіяхъ; онъ имѣлъ сибственный свой характеръ, суровый, можетъ быть, для нашего вѣка, но прямой, честный, умѣвшійчувствовать свое достоинство». Этою же славянофильскою любовью къ старинѣ былъ одерлгимъ и Повнковъ, который, издавая свою «Вивліоѳику», падѣялся найти полное сочувствіе въ людяхъ, которые, не будучи «заралсепы Фрапціею, съ великимъ любопытствомъ будутъ читать описапія обрядовъ, въ солштіп предковъ нашихъ употреблявіппхся, съ неменьшимъ удовольствіемъ увидятъ начертаніе нравовъ ихъ и обычаевъ и съ восхпщеніемъ позиаютъ великость духа ихъ, украшенпаго простотою». Это славянофильничапье заразило и такъ называемую «изящнуго еловесность». Напр., въ драмѣ Богдановича «Славяне» АлександръМакедонскій бесѣдуетъ съ русской огородшщей Потаньевпой, восхищается «добронравіемъ, простотою, вѣрностыославянъ и ставитъ эти добродѣтели вышс «аѳпнской премудрости», превознося славянъ насчетъ аѳинянъ, подъ которыми авторъ разумѣлъ фрапцузовъ. Изпбражепію
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4