226 бѣжались, а Стенька незаряженпымъ пистолетомъ застрѣлилъ Урака и сталъ атаманомъ его шайки. Уракъ. схороненъ тутъ-же въ своемъ бугрѣ и, говорятъ, семь лѣтъ изъ могилы кричалъ ироходившимъ мимо судамъ: „приворачивай!" Поодному преданію, приведенному, кажется, газетою „Волга", шелъ какъ-то разъ мужикъ здѣсь по горному лѣсу и попалъ онъ къ болоту. Кишмя кишатъ въ немъ змѣи лютыя, зелепыя да сѣрыя лягушки грудами сидятъ въ трясинѣ, шевелятся тамъ гады всякіе, и имянъ не прибрать имъ! Кинулся бѣднякъ бѣжать, самъ бѣжитъ, а ноги позади остаются. Дорвался до избы—на встрѣчу мужикъ. — He знаешь, какъ бы мнѣ изъ этого самаго лѣсу выйти? — Знаю, да поздно. Заночуй у меня въ избѣ, а утромъ провожу на дорогу. Вошли въ избу. — Стелись да спать ложись, а меня не жди. Ко мнѣ еще гости придутъ. ■— Что за гости? — Сдыхалъ ты о Стенькѣ Разинѣ? — Сльгхалъ. — Ну, такъ я Стенька и есть.... Ты меня не бойся, я тебѣ зла никакого не сдѣлаю. Въ полночь подулъ вѣтеръ, расхлебянилъ дверь—и начало въ эту дверь ползти все, что въ болотѣ есть. И змѣи, и ужи, и лягушки и гадина всякая. Приползли, и ну этого старика хозяина сосать. Сидѣлъ онъ спервоначалу, а тамъ упалъ и стонать сталъ. Такъ до пѣтуховъ ѣло его болото, а съ пѣтухами вся эта нечисть прочь ушла. Стенька лежитъ, какъ мертвый, не ворохнется. Заснулъ и мужичокъ. Только взошло соднце—будитъ его Стенька. Лица на немъ нѣтъ. — Ущяля тебя сердечнаго? —сГто что! Допрежь не то еще было. И рукою махнулъ. Пошли. Стенька и говоритъ дорогой. — Скажи православнымъ, коль не по правдѣ жить будутъ, опять приду. И приду я нежданно, негаданно. Вывелъ его Стенька изъ лѣсу на дорогу и сгипулъ, точно и не бывало его вовсе.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4