b000001426

натурализма; пробѣлы ихъ (свѣтлыя части) сдѣланы въ нѣсколько кра- сокъ, — какъ въ старой Византіёской школѣ и въ Новогородской, Въ худо- жественномъ отношеніи икона представляетъ тонкое пониманіе традиціон- наго: большую деликатносхь и осторожный художественный реализмъ въ обработкѣ деталей, а главное — особый психическій типъ изображеній: это — ближе не передаваемая поэтичность чувства въ изображеній безплотныхъ, кры- латыхъ существъ и тонкая индивидуализація каждаго изъ нихъ въ удивитель- номъ соотвѣтствіи съ идеей о трехъ лицахъ пр. Троицы.., Фрески Влади- мірскаго Успенскаго Собора содержатъ Страшный Судъ, Введеніе, Срѣтеніе, Крещеніе, Сошествіе св. Духа и изображенія различныхъ Свя- тыхъ. Допуская, что фрески относятся къ началу XV вѣка, мы не знаемъ, что именно принадлежитъ въ этой росписи Рублеву, но мы должны помнить, что Даніилъ, писавпгій здѣсь вмѣстѣ съ нимъ, былъ его учитепемъ и бли- жайшимъ единомышленникомъ въ жизни, религіи и искусствѣ. Сравненіе этихъ фресокъ съ иконой Троицы показываетъ сходства въ колоритѣ ликовъ, краскахъ и рисункѣ. Оба памятника передаютъ старый рисунокъ, прямой и выразительный, въ деликатномъ варіантѣ, съ возстановленнымъ пониманіемъ реальнаго, но безъ утраты стиля и безъ усиленія манерности. Художественное значеніе этихъ фресокъ всего лучше поясняетъ картина Страшнаго Суда. Это обширная и свободная композиція; всѣ ея эпизоды дышатъ поэзіеи теплаго и вдумчиваго чувства. Это — отраженіе личности съ конкретно-наивной и дѣтски-чистой религіей и въ то же время отра- женіе богатой опытомъ жизни, но только такой жизни, которая накопля- ла одни эстетическія и моральныя впечатлѣнія и проходила мимо осталь- ного. И чрезъ нѣсколько вѣковъ чувствуется, что то были русскія впе- чатлѣнія; они лишь вложены, нѣсколько лирически, въ деликатно понятыя формы византійскаго религіознаго эпоса. Теперь мы знаемъ, чѣмъ волно- вали русскія сердца Андрей Рублевъ и Даніилъ Черный: они творчески объединили съ національной религіей тѣ впечатлѣнія красоты и добра, ко- торыя на фонѣ элементарной и съ поверхности стопь грубой русской жизни таятъ дпя насъ русская природа, воспоминанія дѣтства и впечат- лѣніе хорошихъ русскихъ лицъ — молодыхъ и старыхъ. Мы однако должны считаться съ психическимъ факторомъ: одна возможность, что предъ нами произведеніе Рублева, настраиваетъ мечтательно, ибо это имя изъ поколѣнія въ поколѣніе передается въ совершенно особомъ тонѣ, который дѣлаетъ его настоящимъ заклинаніемъ. Но допустимъ, что до насъ не дошло ничего Рублевскаго. Изъ тѣхъ значительныхъ и теплыхъ словъ, какими говоритъ о Рублевѣ старая письменность, а равно изъ самаго факта, что на анонимной поверхности иконописи сохранилось, и такъ настоичиво, имя Рублева, мы должны будемъ заключать о тапантѣ обаятельномъ и въ то же время глубоко- національномъ. Поэму этой жизни увѣковѣчипи слова, которыя находимъ въ завѣщаніи Іосифа Волоцкаго: «Рублевъ и Даніилъ въ праздничные дни и въ самую Пасху (т. е. когда нельзя было работать самому) разсматри- вали святыя иконы и переносились мыслію отъ видимаго къ невидимомул. Дальнѣйшія свѣдѣнія о Московской иконописи XV" в. скудны: эпоха эта заслонена для насъ художественнымъ развитіемъ XVI вѣка и . не 230