b000001325

74 Мутные дни. дивами, пожалуй, даже до двадцати пяти. Теперь я поиимаю В. В. Стасова, который, по восьмому де- сятку лѣтъ, отвѣчалъ Л. Н. Толстому, тоже близ- кому тогда къ годамъ этимъ, на вопросъ, какъ ош> думаетъ о смерти: — А чего мнѣ о ней думать? Никакъ не ду- маю. Некогда м«ѣ о ней думать. Толстой возразилъ, съ большою деликатностью, но не безъ прозрачной морали, что на мысли о смерти наводитъ уже самъ no себѣ преклонный возрастъ, и въ извѣстные годы не лишне повѣрить себя: готовъ ли къ столь важному переходу? То- гда Стасовъ выпрямился во весь свой громадный ростъ, размахивая бородищею и ручищами-, и зашу- мѣлъ всею бурею знаменитаго своего трубнаго баса: — Очень надо мнѣ къ ней готовиться! Боюсь я, что ли, ея, курносой? Пуокай она ко мнѣ гото- вится, если ей нравится! Готовьтесь, если ея бои- тесъ, а мнѣ — ради нея дѣла своего не замедлять. Помру, какъ всякій другой. Вотъ вамъ и все при- готовленіе. Извѣстно, что этотъ бодрый старый кряжъ че- ловѣческій сдержалъ свое обѣщаініе. До послѣдней минуты своей онъ не заботился о надвигающейся смерти и «жилъ» полнымъ темпомъ слова «жизнь», не истративъ драгоцѣнной мысли ни на что, кромѣ любви къ жиэни эриімой, осязаемой, чувствуемой, познаваемой въ трехъ измѣреніяхъ положительною науікою и реальнымъ искусствомъ: къ землѣ, какъ землѣ, къ человѣку, какъ человѣку. Стасовъ умѳръ среди работъ своихъ безстрашно и просто, какъ Фаустъ, ізастигаутый «мгновеніемъ». Въ вѣрѣ своей я твердъ. Гамлетовъ монологъ