b000001325

260 Мутные дни. ся, гтокуда читаешь «Серебрянаго Голубя», — и, увы! далеко не къ выгодѣ послѣдняго. При томъ же, г. Андрей Бѣлый, какъ художникъ, совершшно лишенный чувства мѣры, самъ погубилъ эту цан- тральную часть повѣсти. Съ одной стороны сдѣ- лалъ Матрену ужъ слишкомъ отвратительной, такъ что любсюныя сцѳны ея съ Дарьяльскимъ оста- вляютъ тошнотворное впечатлѣніе какого-то уни- зительнаго павіанства. Съ другой — поминутно спохватывается, что отвратительная Матрена — для него — народный символъ, простофильская Россія, и начинаетъ заглаживать павіанство пре- увеличениымъ краснорѣчіемъ въ самомъ, что ни есть, высокомъ штилѣ, которое никого не убѣдить, а всякаго въ зѣвоту вгонитъ: и трескуче, и скучно, и вѣры нѣтъ, и — сквозь духи и ѳиміамы — все- таки воняеть! Да еще эта безысходаая утомитель- ность ориігиналшичаиья чужими манерами и сло- вомъ . . . Хоть бы на минутку побылъ г. Андрей Бѣлый не Гоголемъ, не Лѣсковымъ, не Левитовымъ, но самимъ собою. Хоть бы на минутку заставшъ онъ повѣрить читателя, что дѣйствующихъ лицъ своего «Серебрянаго Голубя» онъ когда : либо въ жизни видѣлъ, а не сплошь ихъ изъ книжекъ вы- читалъ, и, по книжной памяти, вообразилъ и сочи- нилъ. Слоится и расползается во всѣ стороиы по- дражательная мозаика, и — конца-краю ей нѣтъ... А чуть забрежжитъ впереди какъ будто кусочекъ живой правды, чуть пріосанится г. Андрей Бѣлый, чтобы открыть, наконіецъ, urbi et orbi, свое тайное вѣщее слово, зачѣмъ же онъ, собственно, свой ого- родъ городилъ и какую въ немъ капусту садилъ, — и не тутъ-то было! Тпрру и дырдырды! . . Сту- читъ роковая Андронова телѣга, опять стучитъ,