b000001325

246 Мутные дни. слѣпотою къ что ни на есть всему; отъ всякаго желанія прислушаться къ составленному о себѣ мнѣнію Дарьяль- скаго передергивало, какъ передергивало другихъ его по- веденіе. Выходило — онъ ломался для себя и только для себя: для кого же иного могъ Дарьяльскій ломаться? Но, видигь Богъ, не ломался онъ: онъ думалъ, что ра- ботаетъ надъ собой. И вотъ — этакое-то исковерканное слабосиліе и блудослсше на соломѳнныхъ ножкахъ возжажда- ло вдругъ окунуться въ глубь русской народности. И тутъ, коінечно, не обошлось безъ вывертовъ, безъ наводящей книги, безъ разсудочнаго механическаго подступа : Страшную создалъ, или, вѣрнѣе, пережилъ, а еще вѣрнѣе, что жизнью своею сложилъ правду; она была высоко нелѣпа, высоко невѣроятна: она заключалась вотъ въ чемъ: снилось ему, будто въ глубинѣ родного его на- рода бьется народу родная и еще жизненно не пережитая старинная старина — древняя Греція. Новый онъ видѣлъ свѣтъ, свѣтъ еще и въ свершеніи съ жизни обрядовъ греко-россійской церкви. Въ право- славіи, и въ отсталыхъ именно понятіяхъ православнаго (т. е., по его мнѣнію, язычествуюшаго) мужичка видѣлъ онъ новый свѣточъ въ мірѣ грядущаго Грека. Народность, Россія, предстала сему Ѳеокриту въ символѣ рябой и неуклюжей, вѣчно потѣющей, рыжей бабы Матрены столярихи, ифающей въ сек- тѣ «голубей» роль «духини» — хлыстовской бого- родицы, что ли. Конечно, бываетъ и такъ, что Твоя чухоночка, ей-ей, Гречанокъ Байрона милѣй, — но внезапный прыжокъ отъ Тибулла и Флакка въ калуцкую, либо орловскую закуту, гдѣ въ ѳиміа- махъ назема «косолапая баба задумалась подъ ко- ровой и тонкую изъ рукъ коровью выпустша тить- ку; кирпичнаго цвѣта клоки вылѣзли изъ-подъ