b000001325

168 Мутныё дни. рыхъ разбойничьикъ приключеній, — романтиче- скій авантюризмъ Дюма-отца и присныхъ ему: Ри- нальдо-Ринальдани, Атосъ, Портосъ и Арамисъ. Кровь для Жоржа — «клюквенный сокъ». Жизнь — сцена театра маріонетокъ. Оиъ убиваетъ, потому что хочетъ убивать. Перестаетъ убивать, потому что — баста! не хочетъ убивать. Вообще же, убитъ и умереть для него — какъ именно для лю- бого изъ «Трехъ мушкатеровъ», которыхъ онъ вспоминаетъ очень кстати, — > не труднѣе, чѣмъ именно выпить стаканъ клюквевнаго морса. Ли- почки Большовъі смотрятъ и восхищаются: — Ахъ, какой мужчина! Вотъ Жоржъ, такъ Жоржъ! Ужъ именно что Жоржъ! Черезъ сѳмьдесятъ пять страницъ тянется хва- лебный гимнъ во славу авантюриста самой несо- мнѣнной марки, для котораго революція предста- вляется чѣмъ-то въ родѣ занимательнаго спорта, съ терроромъ — по личному капризу. «Захочу — уложу, захочу — пощажу». «Мнѣ смѣшны мои судьи, смѣшны ихъ строгіе приговоры. Кто придетъ ко мнѣ и съ вѣрою ска- жетъ: убить нельзя, не убій? Кто осмѣлится бро- сить камень? Нѣту грани, нѣту различія. Почему для идеи убить — хорошо, для отечества — нужно, для себя ■ — невозможно?» Такъ разсуждаетъ Жоржъ по умерщвленіи му- жа своей возлюбленной Елѳны. Раньше онъ, на- оборотъ, очень тщательно разбирался между мо- ралью убійства политическаго и уголовнаго. Но, послѣ частнаго преступлѳнія, обѣ морали сливаются для него въ одну, опредѣляющимъ моментомъ ко- торой становится — субъективное хотѣніе. Поку- да хотѣлъ — потуда убивалъ. Разонравилось, не