b000001325

150 Мутные дни. << — Хочу безсмертія, — слышишь ты, Огром- ный? Чуда хочу! Зажегъ пѳредъ тобой лампа- ду, — видишь? Болѣлъ съ тобою! . . Смысла хочу, твоего смысла — гдѣ смыслъ?» А если бы Огромный удостоилъ «сѣсть игратъ» съ поручикомъ Бабаевымъ, ему пришлось бы на- чать съ «редакціонной поправки»: — Любезиый мой! Зачѣмъ ты врешь даже по- слѣ смерти? Вовсе ты не мною болѣлъ, но, — да- же покровитель твой, г. Сергѣевъ-Ценскій свидѣ- тельствуетъ, — непріистойною болѣзнью. Есть веселая пьеса «Въ гарахъ Кавказа», гдѣ одно изъ дѣйствуюи^хъ лицъ — Прапорщикъ съ роковьшъ взглядомъ. Покуда я читалъ романъ г. Сергѣева-Цшскаго, нѣсколько разъ приходела мнѣ въ голову мысль: — А, вѣдь, прапоірщикъ-то, поеидимому, выслу- жился въ поручики. Это — онъ! Какъ сатщэическая фигура, Бабаевъ былъ бы превосходенъ. Это — неистощимый потокъ самодо- вольно страдальческаго фразерства, самолюбованія въ печоринствѣ пошлѣйшаго тона и неизмѣнной мѣ- щанской выдумки, мишурной болтовни, съ челомъ, нахмуреннымъ значительно и скорбно, и неугомон- наго трагическаго лганья, которое стало его второю натурою и уже, такъ сказать, органически, вольно и невольео, претъ изъ каждой поры существа его. Если бы Грушницкій дожилъ до временъ «мистиче- скаго анархизма», онъ говорилъ бы какъ Бабаевъ и пиісалъ бы какъ г. Сергѣевъ-Ценскій: со зву- комъ! Тѣни не только Марлинскаго, но даже Ка- менскаго и автора повѣсти «Пинна» могутъ считать себя отомщенными. Законодательство Бѣліинскаго рухнуло. Фигуры, прогнамныя имъ изъ литерату-