b000001325

98 Мутнъіе дни. развѣ не долженъ я пригвоздить ихъ къ позорному столбу? — Отвратительны, достойны, долженъ . . . — Такъ что же ты дразнишься? — Да, вѣдь, ты же не дуракъ — самъ знаешь- понимаешь : могутъ ли они быть иньгми, когда . і . Дальнѣйшаго журналистъ не слышитъ, ибо за- жимаетъ уши и кричить: — Чуръ меня, сатана! Не надуешь! Мы не въ 1905 году! Это веревка въ домѣ повѣшеинаго! Юность моя проішла въ тяжелыхъ литератур- ныхъ нравахъ тѣхъ темныхъ годовъ, когда писа- тель пописывалъ, а читатель почитывалъ. Потомъ пришлось пережить, хоть и издали, короткое, жи- вое время, когда писатель сталъ было пріучаться пи- сать, а читатель — читать. Время прошло, но быстрая, хорошая привычка у читателя осталась. Привычка осталась, но пищи ей нѣту. Пописыватъ теперь больше нельзя, потому что читатель уже не почитываетъ, но читаетъ, а писать тоже нельзя, по- тому что стоитъ на-сторожѣ бѣлый медвѣдь, и не выходитъ изъ памяти веревка въ домѣ повѣшенна- го. Въ концѣ концовъ, гонимый спросомъ, писа- тель что-то попискиваетъ, а читатель выискиваетъ* по какоіму случаю пискъ? Голь на выдумки хитра. Потрафляя и приноравливаясь, писатель сталъ по- варомъ весьма изысканнымъ, соуса словесные гото- витъ съ совершенствомъ и разнообразіемъ, прежде кеслыханными. Но все, что онъ готовить сейчасъ, есть не столь кушанье, сколь съ бока-припека. И вотъ — онъ свою, облитую соусами, стряпню под- совываетъ, а читатель позѣвываетъ, ибо чувству- етъ, что въ стряпнѣ-то, кромѣ соуса, нѣтъ ничего. Вѣдь онъ таки изрядный Собакевичъ, господинъ