b000001186

Наполеонъ — Пугачевъ. 15 какъ въ Россіи, такъ въ Европѣ, и съ новыхъ то- чекъ зрѣнія, которыя въ эпопеѣ Толстого едва лишь мерцали робкими звѣздочками, тогда лишь смутно понятными и ему-то самому, теперь же обратились въ широкораспространенныя, массовыя міровоз- зрѣнія. Помимо того надменнаго недовѣрія къ ужасамъ крѣгіостного права, которое вообще неоднократно прорывалось у Толстого шестидесятыхъ годовъ и такъ ярко подчеркнуто имъ въ „Послѣсловіи" къ „Войнѣ и миру", Л. Н. Толстой, если бы даже и не питалъ этого недовѣрія, опять таки не располагалъ достаточнымъ количествомъ обработанныхъ мате- ріаловъ по исторіи крестьянства, которыми богата наша эпоха. Тогда все это былъ архивный мате- ріалъ, требовавшій работы по первоисточникамъ, да и къ тѣмъ-то доступы были условны и ограничены. Такъ что, если бы даже Толстой отказался отъ сво- его (тогдашняго) субъективно - снисходительнаго от- ношенія къ крѣпостному праву, то врядъ ли онъ могъ бы изобразить его иначе какъ легендарно и анекдотически. А такой манеры изображенія онъ терпѣть не могъ и до извѣстной степени въ от- вращеніи своемъ былъ правъ, ибо анекдотъ не матеріалъ для обобщеній, которыхъ Толстой искалъ въ каждомъ писаніи своемъ и безъ которыхъ не видѣлъ цѣли въ литературѣ. Но, какъ бы то ни было, взаимодѣйствіе всѣхъ этихъ причинъ — и субъективной : тенденціи тогдашняго Толстого, — и совершенно объективной: отсутствія матеріаловъ, которые могли бы его отъ тенденціи этой отвлечь (какъ и отвлекли впослѣдствіи), — сдѣлали то, что „Война и миръ" почти совершенно замол- чала одинъ изъ важнѣйшихъ факторовъ двѣнадцатаго