b000001186

ПАПОЛЕОНЪ ---- ПУГАЧЕВЪ. 11 основной силы государства, появленіе его не иначе какъ въ эпизодическихъ анекдотахъ, нужныхъ по ходу интриги романа, лвляется одною изъ немногихъ слабыхъ сторонъ „Войны и мира", но зато и — слабостью оргаиическою. Такою глубокою слабостью, что въ результатѣ ея 1812 годъ остался въ ге- ніальной картинѣ Толстого все-таки недописаннымъ, а самая картина поэтому — способною старѣть и, по мѣрѣ хода всеоткрываюіцаго времени, блѣднѣть изъ чуть не абсолютныхь внушеній художественной ин- туиціи въ условность, иногда уже расшатанную или даже отжившую. Отъ такого историческаго ослаб- ленія не ушли даже наиболѣе яркіе общественные эпизоды романа, въ родѣ потрясающихъ страницъ объ убійствѣ Верещагина. Эта знаменитая сцена — одна изъ самыхъ высокихъ нотъ во всемъ изобразитель- номъ творчествѣ Л. Н. Толстого. Какъ она глу- боко взята, какъ потрясающе дѣйствуетъ она на умъ и чувства, достаточнымъ показателемъ можетъ слу- жить впечатлѣніе столь серьезнаго и разсудочнаго человѣка, какъ Н, К. Михайловскій : въ своей зна- менитой статьѣ „Герои и толпа" онъ пользуется толстовскою сценою какъ основнымъ г . законополож- нымъ человѣческимъ документомъ. И, однако, кто читалъ записки Рунича или Каролины Павловой, уже не будетъ захваченъ страницами Толстого съ тою силою, какъ побѣждаютъ онѣ читателя не преду- прежденнаго. Почему? Отнюдь не потому, чтобы деревянная изобразительность Рунича или жеманная — Павловой могла равняться съ толстовскою, не говоря уже о томъ, чтобы ёе превзойти. А просто потому, что Руничъ и Павлова обнажили въ грязной исторіи убійства Верещагина фактическую подкладку такой чудовищной низости, такой мелочной подлости Ростоп-