b000001186

Офицерство. 141 мандировъ", въ отставкѣ, — въ помѣщиковъ обострив- шагося, а не облегчившагося ихъ вліяніемъ крѣ- постного права, со всѣми его безобразіями и зло- употребленіями, накопившими къ царствованію Але- ксандра II знаменитый афоризмъ о необходимости начать освобожденіе сверху, пока оно само не на- чалось снизу? . . . Первый и прямой отвѣтъ на это недоразумѣніе приходится найти, опять таки, въ исключительномъ оптимистическомъ пристрастіи Толстого къ преда- ніямъ стараго дворянскаго быта, который онъ такъ любилъ въ эту эпоху своего творчества. Онъ не только закрылъ глаза на истинное положеніе и ха- рактеръ Александрова офицерства, — онъ, силою во/!- шебной художественной лжи, заставилъ общество перемѣнить то отрицательное типическое о немъ представленіе, которое крѣпко вкоренилось благо- даря литературѣ прадѣдовъ и дѣдовъ нашихъ. Тол- стой побѣдилъ Грибоѣдова. Николай Ростовъ иску- пилъ Скалозуба. Военное меньшинство — дробь съ ничтожнымъ числителемъ и огромнымъ знаменате- лемъ — стало въ „Войнѣ и мирѣ." общимъ правиломъ, а остатокъ-гигантъ, съ числителемъ, едва уступаю- щимъ анаменателю, Толстой обратилъ въ исключеніе. Однажды я присутствовалъ на гипнотическомъ сеансѣ О. Фельдмана, внушившаго своему паціенту, что въ комнатѣ, гдѣ производился опытъ, — въ дѣйстви- тельности биткомъ набитой публикою, — нѣтъ ни- кого кромѣ него самого и еще двухъ лицъ. И за- гипнотизированный ходилъ по залу, какъ по пустынѣ, даже не недоумѣвая, когда сталкивался съ кѣмъ-либо изъ запрещенныхъ ему и потому ставшихъ для него невидимымч, людей; смотрѣлъ на нихъ, какъ на пустое мѣсто, и видѣлъ только тѣхъ, кто остался