70 жизнь ЗАМѢЧАТЕЛЬНЫХЪ ЛЮДЕЙ. страдающемъ іі блѣдностью мысли, и вялостью воли. Онъ обладалъ серьезвымъ, самостоятельно иріобрѣтеннымъ научнымъ образованіемъ, страстной любознательностью, не исчезнувшей даже въ глубокой старости, любовью къ чтенію и колоссальной памятью. Одной взъ преобладающихъ чертъ его натуры была суровая, щепетильная честность, благодаря которой онъ не разъ наживалъ себѣ враговъ и возставовлялъ противъ себя сильныхъ міра сего. Заковчивши свою служебную карьеру и засѣвши въ своей квартврѣ, какъ медвѣдь въ берлогѣ, старикъ могъ съ гордостью сказатьсебѣ и дѣтямъ, что ни разу не покривилъ душою и не склонялъ своей гордой головы нередъ неправдой. Все въ немъ было сильно и крупно, все порывисто и неожиданво; самодуръ и деспотъ въсемьѣ, гнувшій на колѣна все ему подвластное, заставлявшій трепетать каждаго, кто подходилъ къ нему,—словомъ, честный «николаевецъ»—онъ однако былъспособенъи нанѣжность,инавеликодушіе. Писаревъ какъ-то приглянулся ему- Старикъ увидѣлъ въ немъ ту же цѣльность и прямоту натуры, ту же готовность рѣзать правду, не обращая вниманія ва стороннія соображенія. Среди безгласной, вѣчно испуганной семьи Писаревъ одинъ смѣло возвышалъ голосъ, не уступалъ старику ви шагу, грызся съ вимъ зубъ за зубъ и спорилъ совершенно какъ съ равнымъ. Первое время старикъ съ непривычки свирѣно сдвигалъ брови и сверкалъ глазами, выслушивая возражевія, но молодая искренность Писарева одолѣла, и «лютый звѣрь укротился»... Возвращаюсь къ разсказу. Воскресшаго изъ мертвыхъ Писарева встрѣтили въ деревнѣ съ распростертыми объятіями, и здѣсь, среди ласки и внимавія, на подножномъ корму больная душа быстро поправлялась. Все старое проснулось съ новой и большей силой, какъ послѣ грозы, —проснулась любовь къ кузинѣ, проснулась страстная потребность труда. Обновленная душа жаждала красоты и наслалсденія. Этотъ періодъ времени былъ для него моментомъ самаго страстнаго увлеченія эстетикой: онъ зачитывался вдохновенными статьями Вѣлинскаго, нѣмецкими эстетиками и проникся особенно нѣжвой любовью къ А. Майкову, въ которомъ особевно цѣнилъ проповѣдь гармовическаго наслаждевія жизнью. Передъ нами чистый эпикуреецъ, желавшій дышать полной грудью и умѣвшій дышать ею. Онъ переводилъ «Мессіаду» Клоиштока, но уже и въ это время
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4