60 жизнь ЯАМѢЧАТЕЛЬНЫХЪ ЛЮДЕЙ. «Я говорю теперь чистосердечно, что желаю пока одного; чтобы Раиса не умерла и чтобы сгоряча не дала себѣ обѣта дѣвствепности. А тамъ—будетъ ли она моею женою, или женою другого —лишь бы была счастлива. Себѣ-іо я всегда найду утѣшеніе въ области мысли. Теперь я могу себѣ представить только одно несчастье, которое сломило бы меня: сумасшествіе съ свѣтлыми проблесками сознанія. Все остальное: потеря близкихъ людей, потеря состоянія, глазъ, рукъ, измѣна любимой женщины, —все это дѣло поправимое, отъ всего этого можно и должно утѣшиться». И ВЪ этихъ строкахъ повторяется тотъ же самый мотивъ, то же самое желаніе отдать всю свою жизнь умственному труду. Наслажденіе мысли —вотъ къ чему должны свестись всѣ радости бытія. Но пока, повторяю, Писаревъ только мечталъ объ этомъ, и самое оживленіе духа было только вспышкой пѳредъ полнымъ мракомъ, куда онъ скоро погрузился. <Осенью 59-го года, —разсказываетъ онъ, —я нріѣхалх съ каникулъ въ какомъ-то восторженномъ состояніи. Опрокинувъ въ умѣ своемъ всякіе Казбеки ж Монбланы, я представлялся самому себѣ какимъ-то титаномъ, Прометеемъ, похитившимъ священный огонь: я ожидалъ, что совершу чудеса въ области мысли. Маѣ случилось какъто въ обій,ествѣ товарищей говорить о міросозерцаніи древнахъ грековъ, и я сказалъ, что греческая судьба, по всей вѣроятности, не что иное, какъ неизвѣстные законы природы. Эта мысль моя, находившаяся въ самой интимной связи съ общимъ ходомъ моихъ платоничесвихъ идей, чрезвычайно понравилась мнѣ и даже поразила меня какимъ-то благоговѣніемъ. Я вдругь рѣшился провѣрить и доказать эту мысль и даже превратить ея развитіе въ кандидатскую диссертацію. Я принялся за Гомера съ тѣмъ неистовымъ рвеніемъ, которое всегда руководило моими любимыми занятіями. Мѣсяпа два я работажъ наутомиио, прочелъ восемь пѣсенъ «Иліады» въ подлинникѣ и кромѣ того сдѣлалъ множество выписокъ изъ нѣмецкихъ изслѣдованій, трактоиавшихъ о томъ же предметі. Товарищи мои смотрѣли на мои труды съ недоумѣніемъ и иногда дѣлали мнѣ выговоры за то, что я оставилъ славяно-русскія древности и такъ внезапно, очертя голову, бросился въ совершенно неизвѣстную мнѣ область науки. Но я объявилъ себя Прометеемъ и уже не обращалъ вниманія ни ва ьакіе дружескіе совѣты. Вдругъ за пароксизмомъ восторженной и кипучей деятельности послѣдовалъ пароксизмъ утомленія и апатіи»... И правда —слишкомъ даже достаточно вынесъ Писаревъ для одного человѣка. Борьба съпредразсудками, радужными иллюзіями и ребяческимъ міросозерцаніемъ была кончена, побѣжденные враги утратили свой грозный характеръ, они будто просили пощады, и побѣдитель остановился въ тяжеломъ раздумьѣ среди развалинъ сво-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4