д. и. ПИСАРЕВЪ. 31 труднительномъ случаѣ. Выслушавъ исповѣдь юноши, Крѳозотовъ немедленно посовѣтовалъ ему читать энциклопедію Эрша и Грубера и кромѣ того источники древней исторіи— Геродота, Фукидида и пр. Но,—увы! —злой рокъ нреслѣдовалъ Писарева. Взявши въ библіотекѣ первый тоиъ энциклопедіи, онъ увидѣлъ, что даже буква А далеко не исчерпывается этимъ томомъ, который однако оттягивалъ ему руки. Разсчитавъ, что Эрша и Грубера пришлось бы читать лѣтъ десять, —Писаревъ предпочелъ не тревожить больше ни одногоизъ фоліантовъ. Такъ же поступилъ онъ исъ Геродотомъ. А между тѣмъ научный духъ не укрош;ался. Выло задѣто и самолюбіе. Трое или четверо изъ близкихъ товариш;ей Писарева уже отмежевали себѣ ту или другую науку для спеціальныхъ занятій; другіе говорили, что выборъ ихъ еш,е не установился, но что вотъ они читаютъ то-то и то-то и при этомъ размышляютъ такъ-то и такъ-то. Письма Писарева отъ 57-го года полны мечтами о магистерскомъ экзаменѣ, о каѳедрѣ. Очевидно, эта мечта не даетъ ему ни минуты покоя. Онъ даже подбадриваѳтъ себя и говорить: «я нахожусь въ самомъ блаженномъ настроеніи духа; утромъ штудирую Гегеля, вечеромъ читаю Геродота. Наконецъ-то познакомился я съ настоящей наукой!..» До настоящей науки было однако далеко. Пока онъ аккуратно посѣщаетъ и записываетъ лекціи. Особенно интересовали его лекціи профессора Телицына*), читавшаго теорію языка и исторію древней русской словесности. *Въ этихъ лекціяхъ, —говоритъ Писаревъ, —было дѣйствительно много хорошаго. Телицыву было лѣтъ тридцать съ неболывиыъ: онъ любилъ студентовъ и искалъ между ними популярности; лекціи свои онъ составлялъ съ большой старательностью и всегда заканчивалъ ихъ какой-нибудь фіоритурою, которая неминуемо должна была поднять въ душѣ студентовъ цѣлую бурю добрыхъ и возвышенныхъ чувствъ... Я увлекался въ одно и то же время и чувствошъ массы, и своею личною потребностью найти себѣ учителя, за которымъ я могъ бы слѣдовать съ вѣрой и любовью. Мысли о занятіяхъ исторіей замерли во мнѣ, благодаря совѣтамъ Креозотова. Въ этихъ мысляхъ никогда не было ничего серьезнаго, и я думалъ приняться за исторію только потому, что исторія —самая яркая наука нашего факультета; она первая бросается въ глаза, и я схватился за нее, какъ ребенокъ хватается за пламя свѣчи... Теперь же, когда я всѣмъ сердцемъ возлюбилъ Телицына, теперь, когда онъ гальванизировалъ меня и товарищей моихъ лукавыми *) Проф. Сухомлинова.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4