я. и. ПИСАРЕВЪ. 25 сообразишь, ц шугитъ такъ, что ничего не поймешь; такъ на томъ и оставиль, порѣшявъ, что »Ъе8 ігоіз тоизсіиеіаігев» не въпримѣръзанимательнѣр. Ну, а русскіе писатели —Пушкинъ, Дермонтовъ, Гоголь, Кольдовъ? Читатель, ынѣ стыдно за мсихъ домашнихъ воспитателей, стыдно и за себя зачѣмъ я ихъ слушалъ. Рус -кихъ писатрлей я заалъ только по именамъ. «Евгеній Онѣгинъ> и «Герой нашего времени» считались произведеніями безнравственными, а Гоголь —писателемъ сальаымъ и въ прилпчномъ обіцествѣ совершенно неумѣстнымъ. Тургеневъ допускался, но конечно я понималъ его такъ-же хорошо, какъ пон'ималъ геометрію, Маколея и Диккенса. «Записки Охотника» ласкали какъ-то мой слухъ, но остановиться п задуматься надъ впечатлѣніемъ было для меня немыслимо. Словомъ, я шелъ путемъ самаю благовоспитаннаго юноши>. Писаревъ вѣрно нарисовалъ свой портрегъ: во время гимаазическаго курса онъ выдавался лишь своиии блестящиии способностями и удивительной покорностью: изъ него смѣло можно было веревки вить, до того почтительно привыкъ онъ относиться ко всякому авторитету или, прямо говоря, —начальству. Его заставляли изучать латинскую грамматику —онъ изучалъ ее, заставляли маршировать —онъ маршировалъ. Память и способность дѣлали ученье очень легкииъ и помогали получать пятерки на каждомъ шагу. Писаревъ этими пятерками очень гордился и чуть ли не о каждой изъ нихъ сообш,алъ въ письмахъ своей матери. Возлѣ этпхъ пятерокъ сосредоточивалось заэтотъ періодъ все его тщеславіе: онъ носился съ ними, какъ носится ребенокъ съ своими игрушками, и — кто бы могъ предвидѣть, что придетъ день, и почтительный ученикъ 7-го класса, не понимающій даже Диккенса, станетъ во главѣ осво- ^одительнаго движенія русской мысли?.. На письмахъ Писарева за это время (1850 —56) останавливаться не приходится. Если въ нихъ и есть что-нибудь замѣчательнаго, то никакъ не содержаніе, а лишь форма. Положительно можно залюбоваться, какъ 14—15-лѣттй мальчикъ изящно отдѣлываетъ каждую свою фразу, съ какой легкостью и плавностью разсказываетъ онъ о видѣнномъ и слышанномъ, какъ умѣло обращается онъ со словомъ—русскимъ или французкимъ безразлично, отыскивая всегда самое подходящее. Пишетъ и говоритъ овъ повидимому съ большимъ удовольствіѳмъ, ему совсѣмъ не надо принуждать себя: перо само бѣжитъ по бумагѣ, само знаетъ, что надо написать. Замѣтимъ еще, что за это время Писаревъ все чаще обращается къ русскому языку, сплошныхъ «французскихъ» писеиъ уже нѣтъ. Форма, повторяю, блестящая, но содержаніе совершенно отсут-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4