.7 и чувствующіе люди за рѣшеніемъ бсѢхъ своихъ сомнѢній , какъ къ новому дѳльфійскому оракулу, и вопрошали его: «что есть истина?». Къ сочиненіяяъ Гегеля подходили «со страхомъ и вѣрою», какъ выразился Огаревъ, и готовы были «стоять предъ ними на колѣняхъ», какъ говоритъ Грановскій. «Есть вопросы,—писалъ нослѣдній, —на которые человѣкъ не можетъ дать удовлетворительнаго отвѣта. Ихъ не рѣшаетъ и Гегель, но все, что доступно теперь знанію человѣка, и самое знаніе у него чудесно объясиено». Изученіе философіи Шеллинга и Гегеля превратилось въ настоящей культъ. Философскія системы не только перѳдумывались, но и переживались. Ничтожныя книженки о Гегелѣ «исправно выписывались и зачитывались до дыръ, до пятенъ въ нѣсколько дней». Увлечете доходило до смѣшного: «всякое простое чувство возводилось въ категоріи», все опредѣлялось по субстанціяиъ, гуляли не для того, чтобы освѣжиться и отдохнуть, а чтобы «отдаться пантеистическому чувству единства съ косиосомъ». Все это любопытно и поучительно. Гегеліавская закваска не могла исчезнуть очень долго, и опять-таки тѣ-же шестидесятые годы въ извѣстной статьѣ г. Антоновича не только попытались развѣнчать Гегеля, но и обратить его въ ничто. Въ искусствѣ сороковыхъ годовъ Гегель также былъ учителеиъ. Съ его точки зрѣнія, цѣль искусства— воспроизводить прекрасное, проявлять гармонію. Таково его единственное назначѳніе. Всякая другая цѣль: очищеніе, нравственное совершенствованіе, поучительность,—только подробности, аксессуары или слѣдствія. Созерцаніе красоты вызываетъ въ насъ тихое и чистое наслаждѳніе, несовмѣстииое съ грубыми удовольствіями чувственнаго характера: оно поднимаетъ душу надъ обычною сферою ея помысловъ, предрасполагаетъ ее къ благородньшъ рѣшеніямъ и великодушнымъ поступкамъ путемъ тѣснаго сродства, супіествующаго между чувствами и идеями добра, красоты и истины. Это и было исповѣданіемъ вѣры людей 40-хъ годовъ, оттого-то Бѣлинскій и написалъ между прочиаъ цѣлый томъ о Пушкинѣ, а Анненковъ просидѣлъ нѣсколько лѣтъ надъ изданіемъ сочиненій иоэта. Гдѣ, на самомъ дѣлѣ, такъ проявилась гармонія, гдѣ такъ воспроизводилось прекрасное, какъ не у Пушкина? Ему поклонялись, его «обожали», читали и комментировали, и впервые поняли его. Искусство, творчество—вотъ высшее въ жизни. Только здѣсь человѣкъ лучше всего, поиѣе всего, безъ всякой зависииости
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4