b000001042

— 48 — извѣстно, сначала является лишь временами, отгоняе- мая разоудкомъ, но затѣмъ разсуцокъ перестаетъ оъ нею бороться, и она овладѣваетъ вгіолнѣ оознаніемъ своей жертвы и образуетъ своего рода безумный кругъ идей и представленій, въ которомъ уясе все ей под- чиняется и ею внушается... Такъ было и съ Гончаро- вымъ, который вообще отличался мнительностью. Это состояніе его, какъ видно изъ писемъ къ Никитенко, дошло до своего апогея въ 1868 году, когда, подъ вліяніемъ встрѣчъ за границей съ какими-то русски- ми семействами, которыя, догадываясь о его боль- номъ мѣстѣ, бередили своими намеками его душев- ную рану и „для потѣхи возбуждали чуть затаившій- ся пожаръ"^ онь даже хотѣлъ прекратить 'печатанхе „Обрыва", содеряіаніе котораго будто бы уже переда- но Ауэрбаху и будетъ использовано послѣднимъ въ его новомъ романѣ. Подъ влйніемъ этого состоянія онъ нисалъ въ 1868 году Стасюлевичу: „Мнѣ хочет- ся сказать въ Райскомъ все, что я говорилъ вамъ о себѣ лично. Вы знаете, какой я дикій, какой сумас- шедшій... — а я больной, загнанный, затравленный, непонятый никѣмъ и нещадно оскорбляемый самыми близкими мнѣ людьми, даже женщинами, всего бо- лѣе ими, кому я посвятилъ такъ много жизни и пе- ра... Жду утѣшенія только отъ своего труда: если кончу его — этимъ и успокоюсь и тогда уйду, спря- чусь куда-нибудь въ уголъ и буду тамъ умирать. Къ несчастью, судьба не дала мнѣ своего угла, хоть не- большого; нѣтъ никакого гнѣзда, ни дворянскаго, ни птичьяго, и я самъ не знаю, куда я дѣыусь..." ГІо- слѣдній отголосокъ этого состоянія видѣлъ и я, когда лѣтомъ 1882 года въ Дуббельнѣ, ссылаясь на труд- ность пріобрѣтенія и дороговизну ставшаго рѣдкостью „Обломова", я уговаривалъ его издать полное собра-