b000001042

— 42 — мой письменный столъ, на какомъ креслѣ я всегда сидѣлъ, какъ постелать мнѣ постель. Поваръ прино- мйнаетъ мои ліобимыя блюда, — и всѣ не наглядятся на меня". Тамъ, въ этой обстановкѣ, среди неприхотливаго сіоісе Іаг піепіе, забывая немногое, чему научился теоретически, и лѣниво предаваясь маниловскимъ мечтам'ь, Гончаровъ могъ бы войти въ обычную ко- лею обломовщины... Но натура его, богато одаренная и возвышенная, энергическая и живая, оъ этимъ при- мириться'не могла. Онъ жаждалъ новизны и чувство- валъ, что „даль зоветъ". Этой далью на первое вре- мя былъ Петербургъ,— городъ, гдѣ, по мнѣнію нѣ- мецкаго писателя, „улицы всегда мокры, а сердца всегда сухи", — городъ, уподобляемый громадной куз- ницѣ, въ которой почти неизбѣжно или обожжешься, или замараешься. Здѣсь Гончарову пришлось поза- быть привольное житье въ родиыхъ палестинахъ. Оказалось нуяснымъ начать учиться вновь и переучи- ваіъся и пробиваться среди новыхъ встрѣчъ и отно- шеній. Бъ письмахъ и воспоминаніяхъ его объ этомъ времени подчасъ слышится, что для него столица сыграла роль Адуева-старшаго. Вотъ почему, когда представился случай уѣхать вокругъ свѣта, онъ, уже обжившійся въ Петербургѣ, уже занявшій видное мѣсто въ литературѣ, съ радостью ухватился за возможность его покинуть и оовѣжить свои впе- чатлѣнія. „Обыкновенная исторія" была своего рода исторі- ей личности, приходящей въ столкновеніе съ прозой жизни. Но русская жизнь, пробуждаясь отъ много- лѣтняго она и застоя, являла не одну прозу. Изъ ея нѣдръ слышался призывъ къ развитію этой личности, к ь дѣятельности, къ борьбѣ съ косностью. На этотъ