b000001042

~ 41 — дома и домишки^ съ мезонинами, съ садиками, иног- да съ колоннами, окруженные канавками, густо зарос- шими полынью и крапивой, безконечные заборы; тѣ же деревянные тротуары, оъ недостающими досками; та же пустота и безмолвіе на улицахъ, покрытыхъ густыми узорами "пыли. Вся улица слышитъ, когда за версту ѣдетъ телѣга, или стучитъ сапогами по мостовой прохожій. Такъ и хоч;етоя заснуть самому, глядя на это затишье, на сонныя окна съ опущен- ными шторами и жалюзи, на сонныя физіономіи си- дящихъ по домамъ или на попадающіяся на улицѣ лица. „Намъ нечего дѣлать!- зѣвая, думаетъ, кажет- ся, всякое изъ этихъ лицъ, глядя лѣниво на васъ. — Мы не торопимся, живемъ — хлѣбъ ікуемъ да небо коцтимъ!" — Тѣ же воспоминаніяговорятъ намъ, какъ пошли затѣмъ годы ученія въ Москвѣ, тоже спокой- но, безъ сучка и задоринки. Все было натріархальио и просто, ходили въ университетъ, кякъ къ источнику за водой, запасались ученіемъ, кто какъ могц и, кончивъ свои годы, расходились, Московскіе уголки и затишье, отдаленные отъ шума и суетъ, были удоб- ны тѣмъ, что студенты жили каждый своей особой жизнью, не отвлекаясь отъ занятій ничѣмтэ посторон- нимъ.... А затѣмъ наступилъ возвратъ въ родную Облом овку. „Меня охватило, — разсказываетъ Гончаровъ: — какъ паромъ^ домашнее баловство. Многіе изъ чита- телей, конечно, испытывали сладость возвращенія, послѣ долгой разлуки, к'ь роднымъ, и поймутъ, что я на первыхъ порахъ весь отдался самой нѣгѣ ухпда, внимательности. Домаганіе мѣшаютъ пожелать чего- нибудь: все давно готово, предусмотрѣно. Кромѣ семьи, старые слуги, съ нянькой во главѣ, смотрятъ въ гла- за, припоминаютъ мои вкусьі, привычки, гдѣ стоялъ