b000001042

какое-либо выраженіе, переставлялись слова, и уже- подписанная къ печати корректура внезапно требова- лась обратно для новой переработки. Поэтому рабо-. чая сторона творчества доставалась ему тяжело. „Я служу искусству, какъ запрялгенный волъ",— писалъ онъ Тургеневу. Вспоминая свою литературную дѣя- тельность^ онъ сказалъ мнѣ въ 1880 году: „Помните, что говоритъ у Пушкина старый цыганъ Алеко: „ты. любишь горестно и трудно, а сердце женское — шутя"; вотъ такъ и я пишу; горестно и трудно^ а другимъ оно дается шутя®. Эта „горестная и трудная" работа для успѣха своего нуждалась и въ особой обстанов- кѣ. Съ одной стороны Гончаровъ— русскій человѣкъ до мозга костей — не былъ способенъ къ размѣренному, распредѣленному на порціи труду — по стольку-то стра- ницъ въ день, какъ это дѣлалъ, напримѣръ,. Золя; а съ другой стороны, когда внѣшнія обстоятельства и личньтя настроенія складывались гармонически,. онъ былъ споообенъ работать запоѳмъ. Изъ письма его къ С. А. Никитенко въ 1868 году изъ Киссингена ока- зывается, что онъ, засѣвъ за „Обрывъ" послѣ. раз- ныхъ колебаній, написалъ въ двѣ недѣли своймъ убористымъ и мелкимъ почеркомъ 62 листа кругомъ, что должно составить отъ 12 до 14 печатныхъ ли-- стовъ. При эгомъ однако онъ нуждался въ абсолют- ной тишинѣ. „Въ моей работѣ, — писалъ онъ Стасю- левичу изъ Маріенбада; — мнѣ нужна простая комна- та, съ голыми стѣнами, чтобы ничто даже глазъ не развлекало, а главное — чтобы туда не проникалъ ни одинъ внѣшній звукъ, чтобы вокругъ была могиль- ная тишина, и чтобы я могъ вглядываться и вслу-' шиваться въ то, что происходить во мнѣ, и запись!-, вать. Да, — тишина безусловная, и тодько'^.А затѣмъ он'ь извѣш,алъ Стасюлевича, что противъ него посе-