Е. К. Мравша 29 очень чиста, холодна, грациозна и бесконечно наивна, подлинное лесное дитя. До сих пор вспоминается прелестная интонация, с какою Мравина, подходя к царю Берендею и беря его за бороду, произносила: «Здравствуй, царь!» Вообще кристально-прозрачный звук ее голоса удивительно подходил ко всей партии Снегурочки. В общем это всегда была вполне приемлемая игра, если не поднимавшаяся до высот полного драматического совершенства, до чеканной лепки образа, то во всяком случае дававшая известЕгый намек на образ, на жизненность персонажа. В исполнении Мравиной было не одно только вокальное искусство. И если прибавить, что каждый мравинский персонаж представлялся глазам зрителя в ореоле ее собственной красоты, которая еще выигрывала от костюма, —а Мравина умела носить костюм, —станет понятным ее успех. Сценические образы, претворявшиеся Мравиной, являлись в красивой оболочке. Их внешняя художественная значительность от этого повышалась. Людмила, Розина, королева Маргарита, Антонида, Эльза, Виолетта, Оксана —все они у Мравиной вненгне были необычайно привлекательны и оправдывали уже одним своим видом ту сценическую ситуацию, в которую они были поставлены и которая в ОСНОВНОМ! везде одна и та же. Имя ей — любовь, имя возбудителя любви —красота. Когда на сцене поют об этой красоте, надо, чтобы зритель в нее верил. Оксану в народе прославили красивой, и она сама, беседуя с зеркалом, обсуждает этот вопрос и приходит к заключению: «Нет, хороша я!» Надо, чтобы у зрителя в этот момент не могло шевельнуться в душе сомнение: «Вот как! Ты находишь?. .» Надо, чтобы зритель тоже совершенно был в этом убежден. Так что, по моему мнению, красота Мравиной не только не мешала ей в создании художественного образа, но, напротив, весьма помогала. За исключением лишь немногих случаев или, пожалуй, даже единственного случая: в «Евгении Онегине». Но это потому, что Пушкин не изобразил Татьяну внешне привлекательной. Отсюда понятен тот успех, который Мравина имела у петер- ' бургской публики: она очаровьгаала слух серебристым звучанием своего голоса, она пленяла взор красотою лица и всей фигуры, причем между чистыми, нежными, прозрачными звуками ее голоса ^ и такими же чистыми и нежными линиями ее лица была какая-то едва уловимая, но несомненная связь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4