b000000942

167 замѣчаетъ, что твореніе его: „гнусно не будетъ лежать въ одномъ сверткѣ съ Бовою или Ершемъ", а Оумаро- ковъ, въ эпистолѣ о русскомъ языкѣ, обращается къ без- дарнымъ писателямъ съ такими словами: „Лишь только ты склады немножко поучи: Изволь писать Бову, Петра златы ключи". Эти чопорные господа, въ большинствѣ сами выпіед- шіе изъ „подлаго" народа, никакъ не могли вообразить, что Ершъ, Бова и Петръ златые ключи переживутъ ихъ безсмертныя творепія. Иначе взглянулъ на это дѣло нашъ первый народный поэтъ Пушкинъ; въ одномъ изъ путешествій пришлось ему увидѣть на стѣнахъ станціонной комнаты картинки погребенія кота и споръ краснаго носа съ сильнымъ моро- зомъ; онъ *готчасъ же замѣтилъ въ своихъ запискахъ, что „картинки эти заслуживаютъ, какъ въ нравственномъ такъ и въ художественномъ отношеніи, вниманія образо- ваннаго человѣка" (Собр. сочин. СПБ. 1871. V. 114) ІІодъ этимъ впечатлѣніемъ написано было имъ нѣ- сколько русскихъ сказокъ и цѣлая поэма „Русланъ и Людмила". Можно представить себѣ какой переполохъ сдѣлало появленіе этой поэмы и сказокъ въ тогдашнемъ литературномъ мірѣ. — „Возможно-ли просвѣщенному или хоть немного свѣдущему человѣку терпѣть, когда ему преддагаютъ новую поэму, писанную въ подраженіе Еруслану Лазаревичу", голосилъ въ ужасѣ фешенебель- ный критикъ Вѣстника Европы. „Картинка достойная Еирши-Данилова . . . Еслибы въ Московское Благородное Ообраніе какъ нибудь втерся (предполагаю невозможное возможнымъ) гость съ бородою, въ армякѣ, въ лаптяхъ. Лермонтовъ тоже дуыаіъ отыскать образцы русской поэзін въ старинныхъ пѣсняхъ п сказкахъ (Сочцн. Спб. 1873. I. ХЬ).