b000000898

155 ДМИТРІЙ ИВАНОВ и ЧЪ ПИСАРЕВ Ъ. 156 въ глазахъ ихъ, какъ я уже выше сказалъ, заключа- лось высшее призваніе, высшій долгъ человѣка. Она была для няхъ святилищемъ. Но тщетно стучались они въ это святилище то съ одного конца, то съ дру- гаго. , За какую-бы спсдіальность они ни принима- лись, — сухое, мелочное, изслѣдованіе скоро надоѣдало ииъ и вмѣсто наслажденія поселяло въ нихъ скуку, я тогда — стоило минутло увлечься какимъ-нибудь во- просомъ изъ другой области филологическихъ наукъ, — и они мигомъ перелетали въ другую спеціальность, окружали себ^ новыми книгами, и снова повторялась та же исторія. Такъ кочевали они, словно бедуины, по разнымъбезплоднымъстепямъ фидологическвхъ наукъ, въ виду своихъ осѣдлыхъ товарищей, и вдоволь потѣ- шались эти осѣдлые товарищи надъ ихъ скитаніями. Вообще, роль ихъ въ кружкѣ была самая жалкая: со- лидные товарищи безирестанно выставляли на видъ безхарактерность, безалаберность, непрактичность, увлекаемость теоріями и неумѣніе ни на чемъ остано- виться нашихъ друзей; къ нимъ прилояшли даже из- вѣстноѳ названіе — худозкественныхъ натуръ, и на собраніяхъ и поцойкахъ относились къ нимъ съ тѣиъ добродушио-ласковымъ презрѣніемъ, съ какимъ отно- сятся къ неразумнымъ дѣтямъ. Друзья наши не могли даже протестовать дротивъ всего этого, потому что сами, съ своей стороны, терзались своею неуаѣлостью ни на чемъ остановиться, сами сознавали себя безха- рактерными, безалаберными мечтателями и смотрѣли на своихъ товарищей снизу вверхъ съ тайною завистью и уваженіемъ, какъ на воплощенные идеалы. Много было тяжелаго въ жизни этихъ трехъ студентовъ. Обвиняя новыхъ дѣятелей литературы въ мнимомъ аскетпзмѣ, друзья наши и не замѣчали, какъ они, проповѣдуя свой гармонизиъ, въ то же время насило- вали свою природу и создавали для себя новый аске- тизмъ, въ которомъ нравственное саморазвитіе смѣни- лось пригвожденіемъ себя къ узкой сиеціальности. Такимъ образомъ, и въ этомъ второмъ иеріодѣ раз- витія Писарева вниманіе его было обращено на вопро- сы исключительно нравственные и личные. Начавши работать въ журналѣ йремпина „Разсвѣтъ* и увлек- шись этой работой, Писаревъ возбудилъ еще болѣе ожесточенныхъ нападокъ со стороны товарищей, ко- торые начали смотрѣть на него, какъ на человѣка окончательно погибшаго: такая деятельность, по ихъ мнѣнію, была не только гибельна, но и безнравствен- на на томъ основаніи, что отвлекала Писарева отъ основательной ученой подготовки, безъ которой писа- тел;ь не долженъ смѣть выступать передъ публикой и передавать чнтателямъ мысли непереваренныя, гада- тельныя, не основанныя на солидныхъ знаніяхъ, рис- куя въ то же время очень скоро истощиться и оконча- тельно исписаться. Въ этихъ нападкахъ со стороны товарищей была, пожалуй, своя доля основательности, потому что дѣйствительно знанія Писарева были слишкомъ въ то время еще ограничены для того, что- бы выступать на литературное поприще, и усиленная литературная работа съ большею пользою могла быть замѣнена серьезнымъ чтеніемъ по разнымъ предме- тамъ; книжки-же всякаго рода, которыя разбиралъ Писаревъ, не могли внушить ему особенно солидныхъ знаній. Но нападки товарищей были ложны съ той стороны, что подъ ученою подготовкою разумѣлось не иное что, какъ иригвожденіе себя къ какой-нибудь узкой филологической сиеціальности въ то время, какъ человѣкъ не имѣлъ ни о чемъ самыхъ элементарныхъ и общеобразовательныхъ знаній, необходимыхъ не только для писателя, но и вообще для образованнаго человѣка. Такимъ образомъ, еслибы Писаревъ послу- шался своихъ товарищей, то истощающая литератур- ная работа смѣнилась-бы изсушающнми умъ мелочны- ми изслѣдованіями. Но Писаревъ не могъ побѣдить сво- его естественнаго стремленія къ литературной дѣя- тельности; работа эта, кромѣ денежной выгоды, до- ставляла ему наслажденіе, и весь 1859 годъирошелъ для него въ тяжелой нравственной борьбѣ: находя наслажденіе въ своей работѣ, онъ въ то же время, подъ вліяніемъ товарищей, сознавалъ, что предаваясь этому наслажденію, онъ не исполняетъ своего нрав- етвеннаго долга, т. -е. не предается учености, и следо- вательно ежедневно совершаетъ преступленіе. Эта страшная раздвоенность не могла долго продолжаться: умъ, вращаясь два года уже въ узкой сферѣ нрав- ственныхъ вопросовъ и не видя выхода изъ нихъ, на- конецъ до того истощился, что въ одинъ прекрасный день Писаревъ вообразилъ, что его обвинаютъ уасе не въ нравственномъ преступленін противъ науки и чи- тательницъ яРазсвѣта', а чисто въ уголовномъ, въ родѣ воровства, а на товарищей своихъ онъ началъ смотрѣть, какъ на грозныхъ судей, которые за его во- ровство хотятъ предать его казни, можетъ быть, даже смертной, тайнымъ образомъ, помимо всякихъ закон- ныхъ судовъ. Затѣмъ уже Писаревъ началъ отрицать существованіе дня и ночи. „Все, что мнѣ говорили, все, что я видѣлъ, даже все, что я ѣлъ, встрѣчало во мнѣ неиобѣдимое недовѣріе. Я все считалъ искус- ственнымъ и приготовленнымъ нарочно для того, что- бы обмануть и погубить меня. Даже свѣтъ и темнота, луна и солнце на небѣ казались мнѣ декораціями и входили въ составъ общей громадной мистификаціи", — говорить онъ въ своей статьѣ , Ун. наука*. Выр- вавшись изъ лечебницы доктора Штейна весною 1860 года, проведя лѣто въ деревнѣ, поселившись на зиму на особенную квартиру и проведя зиму записаніемъ диссертаціи объ АиоллоніиТіанскомъ, Писаревъ окон- чательно выздоровѣлъ отъ своей душевной болѣзни, и въ то же время въ немъ стало замѣтно очевидное ум-' ствениое и нравственное возрожденіе. Правда, что во все это время онъ перечиталъ много дѣльныхъ книгъ, которыя значительно расширили его умствен- ный горизонтъ; правда и то, что онъ началъ ближе вникать и увлекаться общественными вопроса- ми, но въ то же время на первомъ планѣ стояли у не- го, все-таки, вопросы нраветвеннаго свойства. Весь кризисъ, который иеренесъ онъ съ такимъ трудомъ, главнымъ образомъ заключался въ томъ, что въ оп- позицію прежней нравственной теоріи, которая, допу- ская наслажденіе, въ то же время подчиняла его дол- гу, онъ вычеркнулъ изъ своего нраветвеннаго кодекса слово я долгъ" и началъ носиться съ новою теоріею, такъ-называемаго, эгоизма. , Не человѣкъ существуетъ для общества, а общество для человѣка, началъ онъ проыовѣдывать: поэтому главная цѣль жизни заклю- чается не въ томъ, чтобы мечтать о иринесеніи раз-