b000000898

147 ДМИТРІЙ ИВАНОВНЧЪ ПИСАРЕВЪ. 148 вычекъ, вынесенныхъ изъ воспитанія и жизни. Но есть другаго рода люди, которые, даже сочувствуя и увлекаясь общественнши интересами, на лервомъ планѣ все-таки постоянно ставятъ нравственные иде- алы чисто индивидуальнаго характера, даже въ обще- ственныхъ своихъ стремленіяхъ заботятся не столько о средствахъ къ достиженію различныхъ практиче- скихъ цѣлей, сколько о томъ, какіе нравственные иде- алы должны воплощать отдѣльные люди для того, что- бы они были достойны носить имя нрогресистовъ и но- выхъ людей. Что склоняетъ людей на тотъ или другой путь, — опредѣжть очень трудно. Конечно, весьма соблазни- тельно сдѣлать предположеніе, что люди, наиболѣе ло- страдавшіе отъ различныхъ общественныхъ недостат- ковъ, тѣмъ самымъ уже получаютъ наклонность болѣе думать о средствахъ къ избавленію отъ этихъ недо- статковъ; а съ другой стороны люди, которыхъ обсто- ятельства одарили болѣе другихъ, по мѣрѣ развитія естественно начинаютъ чувствовать разладъ между своими убѣжденіями и своею личною жизнію, и этотъ разладъ невольно влечетъ ихъ къ разрѣшенію раз- ныхъ мучитедьныхъ вопросовъ, касающихся исклю- чительно ихъ личности, имѣющихъ характеръ чисто индивидуальный. Но не однѣ только эти причины имѣютъ здѣсь вліяніе. Кромѣ пхъ существуетъ цѣлый рядъ другихъ причинъ, и притомъ такихъ сильныхъ, которыя могутъ совершенно парализовать эти причи- ны, т. е. людей, кругомъ обиженныхъ жизнію, навести на дорогу вопросовъ индивидуальной нравственности, а людей щедро одаренныхъ на путь общественныхъ вопросовъ. Къ этимъ другимъ причинамъ принадле- жать: хараптеръ эпті, смотря по тому, на столько ли силенъ въ данное время импульсъ общественной жизни, что онъ способенъ увлечь общественньши ин- тересами людей самыхъиндифферентныхъ, или настоль- ко слабъ онъ, что люди, наиболѣе склонные къ обще- ственнымъ интересамъ, не находятъ никакого удовле- творенія своимъ склонностямъ и онѣ въ нихъ ря- даютъ; степень развитія, — очевидно, что людиме- нѣе развитые не въ силахъ бываютъ обнять своими умственными очами всей сложности процесса обществен- наго развитія и понять зависимость индивидуальной нравственности отъ общаго положенія дѣлъ, и потому такимъ людямъ свойственно ограничивать узкій кру- гозоръ свой интересами личной, индивидуальной нрав- ственности; такіе лоди не имѣютъ понятія о прогрес- сѣ, какъ органическомъ процессѣ развитія; для нихъ прогрессъ есть простое накопленіе посредствомъ раз- множенія нравственныхъ и прогрессивныхъ едишщъ; востттіе тоже одна изъ важныхъ причинъ въ этомъ родѣ, и въ особенности важно, что занимаетъ наиболѣе юношу въ то время, когда формируются страг сти, наклонности и привычки его; образъ жизни — очевидно, что человѣкъ, ведущій уединенную, сосре- доточенную въ самомъ себѣ жизнь, болѣе склоняется къ вопросамъ индивидуальной нравственности, чѣмъ человѣкъ, живущій общественною жизнію; наконецъ характеръ отношеній къ близкимъ людямъ — смотря по тому, какого рода эти отношенія; они мо- гутъ быть столь просты и естественны, что человѣкъ и не задумается о нихъ ни разу въ жизни; или же, наоборотъ, они могутъ быть столь запутаны, ложны и ненормальны, что могутъ человѣка поминутно по- буждать къ рѣшенію различныхъ нравственныхъ во- просовъ. Всѣ эти причины могутъ дѣйствовагь сразу; но можетъ случиться, что и одной причины достаточ- но, если она настолько сильна, что можетъ всѣ мысли человѣка и всю жизнь направить въ одну опредѣлен- ную сторону. Вооружившись всѣми этими данными, приступимъ теперь къ анализу университетской жизни Писарева, которая имѣла болѣе сильное вліяніе на складъ его убѣжденій, чѣмъ все послѣдующее его раз- витіе, и вліяніе которой замѣтно на всѣхъ егостатьяхъ. Писаревъ поступилъ въ университетъ въ 1856 г. совершеннымъ еще ребенкомъ: ему было не болѣе 16-ти лѣтъ; классическая гимназія, въ которой онъ воспи- тывался, даровавъ ему хорошее знаніе древнихъ язы- ковъ, не особенно способствовала его умственному развитію. Онъ самъ о себѣ говорить въ статьѣ » Уни- верситетская наука": «Хотя я до сихъ поръ нѳ сообщмъ фактнчеекнхъ подробностей о степени моего развитія, но я осиѣ- лнваюсь думать, что изъ всего того, что я нагово- рйлъ, проницательный читатель уже составилъ себѣ* приблизительное и притомъ довольно вѣрноѳ поня- тіе о томъ, что я смыслнлъ при ноступленіи моемъ въ университетъ; скажу я ему еще, что любимымъ занятіемъ моимъ было раскрашиваніе картинокъ въ иллюстрированныхъ изданіяхъ, а любимымъ чтеніемъ романы Купера и особенно очаровательнаго Дюма. Пробовалъ я читать исторію Англіи Маколея, но чтеніе и подвигалось туго, и казалось мнѣ подви- гомъ, требующимъ сжльнаго напряженія естествен- ныхъ силъ. На критическія статьи лсурналовъ я смотрѣлъ, какъ на кодексъ гіероглифическихъ над- писей, прилагавшійся къ енюккѢ исключительно по заведенной прнвычкѣ, для вида и для счета лиетовъ; я былъ твердо убѣждѳнъ, что этихъ статей никто понимать не можетъ и что природѣ чѳіовѣка совер- шенно несвойственно находить въ чтеніи ихъ ма- лѣйшее удовольствие. Я доллсенъ признаться, что въ отношеній къ нѣкоторымъ ац'рналамъ я далее до сегодня не исцѣлился отъ этого спаситѳльнаго за- блуждѳнія. Впрочемъ, это въ скобкахъ. Началъ я также, будучи ученикомъ сѳдьмаго класса, читать «Холодный домъ», одинъ изъ великолѣпнѣйшихъ романовъ Диккенса, и не дочиталъ. Длинно такъ, и много лицъ, и ничего не сообразишь, и нриклю- ченій никакихъ нѣтъ, и шутитъ такъ, что ничего не поймешь; такъ на томъ и оставилъ, порѣшивъ, что «Ьез Ігоіз тоиздиеіаігеБв невъпримѣръ^аниматеіь- нѣе. Ну, а руссюе писатели — ^Пушкннъ, Лермонтовъ, Гоголь, Еольцовъ? Читатель, мнѣ стыдно за моихъ до- машнихъ воспитателей, стыдно и за себя— зачѣмъ я ихъ слушалъ? Русскихъ писателей я зналъ только по именамъ. «Евгенш Онѣгинъ» и «Герой нашего време- ни» считались произведеніями безнравственными, а Гоголь писателемъ сальнымъ и въ порядочномъ обще- ствѣ совершенно неумѣстнымъ. Тургеневъ допускался, но, конечно, я ноншіалъ его такъ же хорошо, какъ понималъ геометрію, Маколея и Диккенса. «Записки охотника» ласкали какъ-то мой слухѣ, но остана- вливаться и задумываться надъ впечатлѣніемъ было для меня немыслимо. Словомъ, я шелъ путемъ са- маго благовоспитаннаго юноши». Въ другомъ мѣстѣ Писаревъ сравниваетъ себя съ дѣвственнымъ полемъ, которое каждый Христофоръ Колумбъ могъ открыть, водрузить свое знамя и обра- тить въ свою колонію, какъ землю незаселенную и никому не принадлежащую. Все это совершенно справедливо. Сколько я помню