b000000898

141 ЖИВАЯ СТРУЯ. 142 го состава языка; но есть еще другая сторона языка — его строй, т.-е. формы рѣчи, въ которыя складыва- ются слова въ языкѣ, и формы поэтическихъ произве- деній, въ которыя складывается рѣчь. Для того, что- бы поэтическія произведенія были доступны для всѣхъ, необходимо, чтобы они писались народною рѣчью и складывались въ народныя формы. Читатель подумаетъ, быть можетъ, что здѣсь дѣло идетъ о тѣхъ иодражаніяхъ простонародному языку, которыя такъ противны въ- нѣкоторыхъ книжонкахъ, изданныхъ для народа. Или ужь не ставится-ли здѣсь русскимъ писателямъ въ обязанность подражать народнымъ пѣснямъ, былинамъ и сказкамъ? Ни чуть не бывало.' Здѣсь идетъ рѣчь только о томъ примѣненіи всеобща- го закона относительно формъ поэзіи, который наблю- дается во всѣхъ литературахъ, какъ древнихъ, такъ и новыхъ. Изучая исторію возникновенія и паденія разныхъ формъ искусства, мы видимъ, что формы не суть что-либо опредѣленное, неизмѣнное, для всѣхъ одинаково доступное. Онѣ суть созданія тѣхъ или другихъ особенностей одного какого-либо народа, и при этомъ еще народа въ данную эпоху. Онѣ служатъ обыкновенно выраженіеіъ своей народности, своей эпохи, и такъ-же неуклюже иримѣняіотся къ другой эпохѣ или народности, какъ гипсовый слипокъ съ одного лица не прилаживается на другое. Попробуйте выразить грусть простаго русскаго человѣка, и вы увидите, въ какой формѣ это вамъ удастся — въ фор- мѣ итальянскаго сонета или думы Кольцова. Была та- кая эпоха въ жизни народа, когда онъ не иначе могъ выражать впечатлѣнія своей жизни, какъ въ формѣ былинъ иди сказокъ; это время прошло, народъ на- чинаѳтъ забывать самыя был ины и, очевидно, бьіло- бы верхомъ натянутости и неуклюжести изображать что либо изъ современной намъ жизни въ формѣ бы- лины. Это значило-бы возвратиться ко временамъ лож- наго классицизма, когда людямъ казалось, что поэзія можетъ существовать только въ неизмѣнныхъ фор- махъ древне-классическаго искусства. Вслѣдствіе вы- шеупомянутаго закона предоставляется полная свобо- да создавать свою особенную форму литературы не только каждому народу, времени, но и каждому поэту, соотвѣтственно потребности', чтобы форма вполнѣ вы- ражала содержаніе. Но тѣмъ не менѣе, только тотъ поэтъ можетъ быть названъ вполнѣ народнымъ, ко- торый съумѣетъ выразить-свои впечатлѣнія въ такихъ формахъ, въ какихъ они будутъ всего болѣе понятны для больпшнства и всего болѣе подѣйствуютъ на не- го. Опредѣлить въ точности, каковы должны быть эти формы, также трудно, какъ трудно опредѣлить неуло- вимыя черты, отличаіощія одну физіономію отъ дру- гой. Возьмите вы, напримѣръ, произведенія Кольцова иди Шевченки, вы увидите, что они отличаются рѣз- ко по своей формѣ отъ всѣхъ словоизліяній напшхъ лириковъ, въ родѣ, напримѣръ, Полонскаго или Фета. Опредѣлить въ точности сущность этого отличія — нѣтъ никакой возможности, и мы можемъ судить о немъ только по послѣдствіямъ, которыя производятъ тѣ или другія произведенія: одни пойиетъ каждый простолюдинъ, въ другихъ-же и образованнѣйшій че- ловѣкъ не скоро доберется смыслу. Но много-ли у насъ такихъ произведеній, которыя писались-бы въ такихъ формахъ, что для всѣхъ были-бы понятны? Напротивъ того, наши литераторы очень часто поставдяютъ себѣ какъ будто задачею выражаться какъ можно крючко- ватѣе, затѣйливѣе и темнѣе; они думаютъ, что въ этомъ-то и есть вся суть поэзіи. Конечно, языкъ бо- говъ не долженъ быть понятенъ для простыхъ смерт- ныхъ. Другое дѣло было-бы, еслибы къ этому вьшуж- дала нашихъ поэтовъ и беллетристовъ печальная не- обходимость, еслибы идеи ихъ были до такой степени глубоки, всеобъемлющи, новы, что ихъ трудно было- бы вполнѣ ясно выразить въ простыхъ формахъ на- шего языка. Но въ томъ-то и дѣло, что большинство нашихъ беллетристовъ и поэтовъ страдаетъ самымъ жалкимъ убожествомъ идей. Міросозерцаніе ихъ очень мало возвышается надъ уровнемъ обыкновенныхъ гра- мотныхъ людей. И если поэтъ съ такшъ широк'имъ и глубокимъ міросозерцаніемъ, каковъ' былъ Шевченко, могъ свои идеи выражать просто и общедоступно, то что-лсе остается сказать о нашихъ поэтахъ, которые свои бѣдненькія и обыденныя мысленки не могутъ вы- ражать такъ, чтобы ихъ можно было понимать всѣмъ и каждому? Главною виною служатъ тутъ тѣ ритори- ческія, рутинныя, витіеватыя тропы и фигуры, кото- рыя почему-то считаются у насъ верхомъ художе- ственной красоты и изящества. Сказать просто иа— какъ можно: это прозаически и безцвѣтно; нашъ поэтъ загнетъ неиремѣнно- какіе-нибудь берега от- чизны, и думаетъ, что это туманное, безсмысленное выраженіе выше, поэтичнѣе. Возьмите, напримѣръ, Полонскаго: онъ написалъ стихотвореніе Бѣгльгй и этимъ стихотвореніемъ доказалъ, что онъ можетъ пи- сать простою народною рѣчью. И этотъ-же самый По- лонскій большую часть своей поэтической дѣятельно- сти посвящаетъ на откалыванье такихъ штукъ: Мнѣ не далъ Богъ биш сатиры; Моя душевная гроза Едва сжышна въ аккордахъ лиры, Едва видна моя еіеда. Ко миѣ видѣиья прйлепіаютъ {?!), Мнф звѣзды шліотъ «»л(ой привѣтъ, И мнѣ немногіе внимаютъ, И джя немногихъ я поэтъ. Да, Подонскій, дѣйствительно, для немногихъ поэтъ, но не потому, что Богъ не далъ ему какой-то плетки, а потому, что онъ говоритъ языкомъ, ни для кого не- понятнымъ: . онъ правъ, говоря, что вѣщихъ словъ ею не слушатпъ народы — еще бы, когда вмѣсто того, чтобы заговорить простымъ языкомъ простымъ смертнымъ объ ихъ простыхъ интересахъ, поэтъ твер- дитъ о какихъ-то аккордахъ лиры, которую никто изъ насъ, и даже самъ поэтъ не видалъ въ глаза, какая она такая, о какихъ-то видѣніяхъ, которыя никогда къ нему на самомъ дѣлѣ не прилетаютъ, если только онъ не боленъ бѣлой горячкой; далѣе поэтъ въ сво- емъ стихотвореніи доходитъ до такого изступленія, что простираетъ трепетныя объятія въ воздухъ и внемлетъ, какъ въ области вѣчнаго разума какая-то живая любовь торжественно поетъ живымъ о жизни. Въ вВѣгломъ" вы не увидите ничего такого, что По- лонскому кажется непремѣнною принадлежностью поэзіи; „Бѣглаго" могутъ внимать народы и понимать всѣ, и въ „Бѣгломъ" неизмѣримо болѣе, истинной