b000000898

139 ЖИВАЯ СТРУЯ. 140 дубомъ какимъ-то безчуветвеннымъ. Глядишь иной разъ на людское горе й емѣешься въ тихомолку: что, молъ, каково? А чаще того хочется тебѣ каж- дому божьему человѣку добрыя слова цѣлый день толковать, горькому житью всею кровью своею по- мочь хочется, а морда-то у меня, не въ мою силу, сама на бокъ гнется, глаза-то насупятся, да вмѣето слезъ по старинному, въ ноеъ и упрутся. Упрутся, и думаешь тогда: ничего, молъ, переждешь! Я же вѣдь жду. Такъ вотъ, солдатъ, какая моя неволя!». Изъ этихъ выдержекъ вы можете заключить, какъ рѣзко очерчиваетъ и анализируетъ А. Левитовъ типы своихъ героевъ. Эти выдержки опредѣляіотъ въ то же время весь характеръ разсказовъ А. Левитова: вы ви- дите, что А. Левитовъ изображаетъ ту же грубость нравовъ, невѣжество и суевѣріе крестьянъ, что и Н. Успенскій. Эти мрачный стороны жизни простаго на- рода представляются въ очеркахъ А. Левитова еще рѣзче, чѣмъ у Н. Успенскаго: можно-ди представить себѣ что-нибудь безчеловѣчнѣе среды, въ которой закидыважтъ на умцѣ грязью чедовѣк^ не имѣющаго духу отплатить за это тукманкоіо; что можетъ быть ужаснѣе и нелѣпѣе того дикато суевѣрія, которое заставляетъ родителей въ ребенкѣ своемъ воображать подмѣненнаго лѣшенка? Но Левитовъ выставляетъ все это не для. того только, чтобы показать, какіе смѣш- ные пассажики выходятъ иногда на свѣтѣ. Въ гру- бости нравовъ и суевѣріи болѣе ужаснаго, чѣмъ смѣшнаго. Если-бы суевѣріе влекло за собою только такія послѣдствія, что муягики подавали иногда прось- бы становымъ о летучемъ зміѣ, безпокоящеіъ ихъ по ночамъ (см. разсказъ г. Н. Успенскаго — Змѣй), въ такомъ случаѣ нечего было-бы особенно и хлопотать о такой ничтожности; но суевѣріе имѣетъ болѣе серь- езное вліяніе на жизнь народа; оно обусловливаетъ собою много бѣдъ, которыя терпитъ темный чедовѣкъ въ своей и безъ того нерадостной жизни, и великое преимугцество Левитова передъ Н. Усденскішъ заклю- чается въ томъ, что, не ограничиваясь однимъ смѣ- хомъ надъ невѣжествомъ и суевѣріемъ, онъ старается раскрыть передъ вами, какъ терпятъ и гибнутъ отъ этихъ мрачныхъ сторонъ народной жизни молодыя, свѣжія силы, рвущіяся на широкій просторъ. Но представляя замѣчательно-глубокое зналіе на- родной жизни, очерки Левитова сильно страдаютъ отъ поднаго отсутствія обработки: писатель представляетъ вамъ факты своего знанія отрывочно, по клочкамъ, размазывая ихъ безконечными описаніями природы, приправленными сентиментальньши восклицаніями о величественной красотѣ южннхъ степей. Ни одного почти разсказа не найдете вы, который былъ бы вполнѣ законченнымъ цѣлымъ; вы видите постоянное стремленіе со стороны писателя создать что-то такое изъ тѣхъ богатыхъ матеріадовъ, которыми онъ вла- дѣетъ, и въ то-же время, какое-то странное безсидіе. П. До сихъ поръ мы говорили о содержаніи художе- ственной литературы, о сущности ея; теперь мы ска- жемъ нѣсколько словъ о другой ея сторонѣ— внѣшней, формальной. Въ то время, какъ въ предшествуіощія эпохи нашей литературы эту сторону ставили на пер- вый планъ, видѣлн въ ней нерѣдко едішственную сущность искусства, — въ послѣдпія 10 лѣтъ, по естественной реакціи, начали совершенно пренебре- гать ею. Составилось мнѣніе, что главная сущность произведенія заключается въ здоровой^ свѣтлой идеѣ, а какъ будетъ проведена она — это рѣшительно все равно. Съ точки зрѣнія подобнато мнѣнія, очевидно, можетъ представиться излишнею роскошью требовать, чтобы произведете поэта, будучи народнымъ во всѣхъ отношеніяхъ, было народнымъ и по формѣ. Въ сущ- ности-же, если мы разсмотримъ внимательно, что за- виситъ отъ этого требованія, мы увидимъ, что оно не роскошь, что оно не менѣе важно, чѣмъ и другія. Хотя мы и нренебрегаемъ внѣшниии формами искус- ства, однакоже, мы требуеиъ, чтобы писатели наши писали на русскомъ языкѣ, а не по-французски или по-нѣмецки. Но вѣдь языкъ есть тоже ничего болѣе, какъ внѣшняя форма рѣчи. Не все-ли равно, на ка- комъ языкѣ ни напишетъ писатель свое произведеніе, лишь-бы онъ нровелъ полезную для насъ идею. Да, для Пьера, для Жана это все равно: они знаютъ всѣ европейскіе языки и могди-бы наслаждаться , Мерт- выми душами" и въ такомъ случаѣ, еслибы Гоголь написалъ ихъ по-англійски. Я убѣжденъ въ тоиъ, что въ Россіи есть люди, которые впервые читали Го- голя во французскомъ его переводѣ. Но все-ли это равно для, Ивана, для котораго русскій языкъ един- ственная форма, въ которой понятна для него челове- ческая рѣчь? А такихъ Ивановъ большинство. Для нихъ-то и существуетъ русская литература; и она есть полное ихъ достояніе, какъ мы говорили въ на- чалѣ статьи. Наука, занимаясь открытіямй въ приро- дѣ новыхъ предметовъ, для которыхъ не существуетъ соотвѣтствующихъ словъ въ языкѣ, поставлена въ печальную необходимость ежедневно изобрѣтать свои новыя слова и наводняться терминами, которые дѣла- ютъ ее доступною только для неМногихъ адептовъ, знающихъ ея языкъ. Но если мы прощаемъ ученому, когда онЪ издаетъ книгу, хотя и на русскомъ языкѣ, но въ которой для насъ нѣтъ возможности понять ни одной фразы, то мы не простимъ уже этого популяри- затору, который вздумаетъ угостить насъ такимъ-же языкомъ. Еще болѣе посмѣемся мы надъ безуміемъ, популяризатора, если онъ такимъ-же языкомъ наниг шетъ книгу, предназначенную для всего народа. Что- же сказать о художественной литературѣ, этой поиу- дяризаціи всѣхъ иопуляризацій, цѣдь которой объ- яснять народу его жизнь, прояснять въ немъ сознаніе его истинныхъ потребностей, возбуждать въ немъ хо- рошіе нравственные инст инк ты и открывать мрачныя стороны его жизни — и вдругъ такая литература бу- детъ говорить языкомъ, ионятнымъ только для немно- гихъ? Такая литература мало того что безиолезна, она преступна и безчестна совершенно въ томъ-же смыслѣ, если-бы я на деньги, иорученныя мнѣ нѣ- сколькими знакомыми для покупки имъ чал, куиилъ бы вдругъ табаку, притоднаго для одного меня. Но требованіе, чтобы художественная литература употребляла языкъ, доступный для всѣхъ, т.-е, избѣ- гала-бы иностранныхъ словъ, отвлеченнЬіхъ, туман- ныхъ выраженій и ученыхъ терминовъ, которыш такъ богатъ нашъ литературный языкъ, еще не обнимаетъ всего вопроса о формѣ. Это требованіе касается одно-